В Гунжулине на несколько дней появился, кроме Охотникова, и мой брат Адам. Еще в Забайкалье он застал свою дивизию, в которой офицеров-казаков почти не было. Командовал ею ген. Ренненкампф, приобретший себе репутацию в 1900 г. при подавлении в Манчжурии боксерского восстания. Вспоминая сейчас рассказы брата, я не понимаю, чем, в сущности, он поддержал эту репутацию во время японской войны. Его дивизия (а позднее его 7-й Сибирский корпус) находилась на крайнем левом фланге и за исключением Мукденских боев, кроме перестрелок с небольшими японскими частями, боев не имели. В начале боев дивизия была сосредоточена на Ялу, но после Тюренчена отошла. В этот период из нее был выслан ряд разъездов в тыл японцев; идти в них вызвались почти все офицеры дивизии, и пошли в них, вытянувшие жребий; в числе их был пожилой есаул Арсений Карагеоргиевич (о котором я уже упоминал), и почему-то ему одному придали второго офицера, моего брата. Быть может именно вследствие его возраста князь оказался более осторожным, но, во всяком случае, брат к военным его качествам относился очень скептически. Разъезд Карагеоргиевича несколько раз натыкался на японцев и сряду спешно ретировался, о чем брат рассказывал с возмущением, хотя в одной из этих стычек у него и была убита под ним лошадь. Те из этих разъездов, которые проникли в тыл японцев, были уничтожены, и именно тогда был убит друг моего брата Леонтия — Зиновьев, отказавшийся сдаться. Как это ни странно, но самое тяжелое положение, в котором пришлось оказаться брату, случилось через два дня после подписания мира в Портсмуте. Весть об этом еще не дошла до армии и усиленная разведка, в которой принимал участие брат, наткнулась чуть ли не в упор на японцев вследствие небрежности командовавшего отрядом полковника Фус, первого умчавшегося сразу за несколько верст в тыл. Адаму пришлось тогда с небольшой группой не растерявшихся казаков прикрывать отход отряда.
По окончании войны Ренненкампф сделал подарки всем чинам дивизии: офицерам золотые, а казакам серебряные часы с надписью «от ген. Ренненкампфа». Подарки были сделаны за счет хозяйственных сумм, и, несомненно, были образчиком весьма своеобразного отношения к казенным деньгам. Впрочем, о других хозяйственных операциях Ренненкампфа мне еще придется говорить позднее.
В это время Васильчиков поручил мне заведование питательными пунктами на Южной линии, и я объехал их все, но лишь для того, чтобы убедиться, что работают они прекрасно и ни в каком моем руководстве не нуждаются. Доложил я об этом Васильчикову (кстати скажу, что моя работа в Кр. Кресте, как и громадного большинства уполномоченных, ничем не оплачивалась). Во время этого объезда, который я сделал большей частью в теплушке, мне пришлось два перегона сделать на паровозе. Работа железнодорожного персонала была в Манчжурии тяжелая и подчас небезопасная, ибо не раз бывали обстрелы поездов хунхузами, а во время Мукденских боев был и случай прорыва в наш тыл через «нейтральную» Монголию японского разъезда, подорвавшего небольшой мостик. Хунхузы были все время большим злом Манчжурии, но при условиях тогдашней китайской жизни неизбежным. В то время, как утверждали, происходил постоянный обмен людей между хунхузскими бандами и «регулярными» войсками. Солдаты, которым не платили жалования и которых не кормили, уходили к хунхузам и наоборот, власти, бессильные справиться с этим, нанимали целые их отряды на свою службу. Часть их отрядов была использована японцами и позднее утверждали, что диктатор Манчжурии маршал Чжан-Дзо-Лин был в 1904–1905 гг. одним из этих японских наймитов. Кстати коснусь вопроса о разведке, которая была прекрасно поставлена у японцев и которая, в чем были согласны почти все, почти отсутствовала у нас. Когда в войсках ловили шпионов (какими признаками они определялись, я не знаю) то после первых месяцев, во избежание долгой процедуры, их не передавали военно-судебным властям, а приканчивали часто на месте. Мне рассказывали, что у казаков, когда им отдавался приказ «убрать», т. е. убить того или другого подозреваемого в шпионаже, они его обычно зарубали, чтобы не тратить патрона. У казаков якобы считалось, что в убийстве китайца нет греха, ибо у него «не душа, а пар».
В связи с хунхузами мне припоминается в Гунжулине спор между нашими врачами, свидетелем коего я был. В местной китайской тюрьме сидел уже приговоренный китайским судом к смертной казни какой-то хунхузский вожак. Его сообщники попытались его освободить, но при этом один из наших казаков разрубил этому вожаку голову. Тяжело раненого его привезли к Цеге, и тут возник вопрос об операции: если раненого не оперировать, то он умрет, а если операция его спасет, то его все равно казнят китайцы. Насколько я помню, Цеге все же решил оперировать, считая, что его долг спасти человека в данную минуту, и что дальнейшее его не касается.
