Я писал уже, что мой брат Леонтий ушел на войну на броненосце «Бородино». Писем от него было немного. Про инцидент на Доггербанке он писал, что «Бородино» огня не открывало и что на нем японских миноносцев не видали, но у брата было видимо убеждение, что они там действительно были. Было письмо из Дакара и другое с Мадагаскара. В Дакаре они грузили уголь, а в Мадагаскаре сперва дожидались решения Петербурга идти ли дальше (в виду падения Порт-Артура), а затем, когда все-таки было решено продолжать их плавание, то поджидали эскадру Небогатова. Брат хворал в это время, и тон его писем был скорее унылый, хотя о многом писать он не мог. Последнее письмо было из Камрана. Предвидя возможность быть убитым, он просил родителей между прочими распоряжениями на этот случай заказать для кают-компании «Бородина» картину этого боя. Очевидно о возможности его гибели в Камране разговоров не было. Эту последнюю волю отец попытался выполнить, когда в 1912 г. был заложен эскадренный крейсер «Бородино». Получив на это через Григоровича высочайшее разрешение, отец по совету того же Григоровича заказал известному тогда маринисту Вещилову две картины: одну — боя 1812 г. (точнее боя на батарее Раевского), и другую — гибели броненосца «Бородино» в Цусимском бою. Однако крейсер достроен не был, после 1917 г. был обращен в лом и картины остались у отца. Потом в 1934 г. я получил их в эмиграции и сейчас та, которая изображает бой 1905 г., находится у меня.
Брат командовал на «Бородине» носовой батареей 75-миллиметровых орудий и был убит еще до гибели броненосца. С этой батареи как раз был единственный спасшийся матрос Ющенко[29]. То, что он нам рассказывал позднее, сходится с тем, что приведено у Новикова-Прибоя в «Цусиме», за исключением фразы брата: «Рано нам в такие бои соваться», о которой Ющенко нам не говорил. Возможно, впрочем, что в то время Ющенко побоялся ее повторить.
Из Харбина до Иркутска я ехал в «кадровом» поезде Кр. Креста. В начале войны в армии были только санитарные поезда нормального тогда типа из классных вагонов со всеми удобствами. Их недостатком было, однако, что они могли вместить не более 400 раненых, а иные даже только 250. Поэтому эвакуировать в них в периоды больших боев было возможно только небольшую часть раненых, и большинство вывозили в простых товарных вагонах, даже не в теплушках, подчас не вымытых, куда раненых клали просто на солому и везли затем, не кормя часто сутками. Поэтому в Кр. Кресте в Манчжурии возникла мысль об образовании специальных кадров поездов из одного классного вагона для персонала и 6 товарных вагонов: двух — цейхгаузов с 1000 сенниками, набивавшимися соломой перед приемкой раненых, бельем и другим инвентарем, кухни, продуктового вагона, хирургического и перевязочного. Во время больших боев, однако, и этих поездов не хватало и, как я выше указал, мне пришлось встретить в Гунжулине совершенно необорудованный товарный поезд, везший 1800 раненых.
В Москве меня встретили жена и отец, в первую минуту еле меня узнавшие, так я исхудал. На следующий день я был в Рамушеве, где наш сынишка оказался в гораздо худшем состоянии, чем я ожидал. Еще ранней весной в Петербурге после инфлюэнции он заболел желудком и после того, так и не поправился окончательно. Никто из докторов так и не определил точно его болезни. Последний диагноз был, что у него туберкулез кишок, но так ли это, я думаю, и сами они уверены не были. Застал я его худеньким и вялым. От времени до времени наезжал из Старой Руссы петербургский педиатр Терещенко и посоветовал отвезти нашего Лелика на позднюю осень в тепло. Поэтому в начале сентября я повез семью с нашей няней и старушкой фельдшерицей на Итальянскую Ривьеру. Наметили мы сперва Рапалло, но так как приехали мы туда вне сезона, то большинство гостиниц было закрыто, а единственная открытая оказалась нам не по карману; поэтому на следующий день мы перебрались в соседнюю Ст. Маргариту, тогда еще совершенно неизвестное местечко и устроились там в прелестной и, тем не менее, недорогой гостинице.
