В губернскую земскую управу пришли требовать выдачи ее председателя Колюбакина, которому пришлось бежать, перепрыгнув через забор, и спрятаться у Голицына. Кроме того, пришлось бежать еще инспектору реального училища Масловскому, управляющему Отделением Госбанка Тютрюмову и товарищу председателя Окружного Суда Мясоедову. Последнего я лично не знал, остальные же были отнюдь не революционеры. Про Мясоедова рассказывали, что он якобы в дороге на выездные сессии Окружного Суда разбрасывал из тарантаса «мерзавчики», завернутые в левые листовки, но справедливо ли это, не поручусь. Позднее он был адвокатом, но не левее кадетов. И ему и другим названным мною лицам пришлось уйти после этого со службы, и после этого, до 1917 г., «крамола» в Новгороде и Старой Руссе ни в чем в интеллигентских кругах не проявлялась. Медем эти дни был в северных уездах, а заменявший его Дирин распорядительности не проявил. Позднее он говорил, что вызванные им для охраны порядка войска проявили симпатии к толпе, громившей все левое, и что он ничего поделать не мог. Та к ли это было, не знаю, но думаю, что глупость Дирина тоже сыграла свою роль в этом бездействии власти.
Я приехал в Новгород уже под вечер, когда город ничего ненормального не представлял, и пошел сряду перекусить в Благородное Собрание, где застал обедающими Голицына и Колюбакина, от которых и узнал про события этого дня. Во время обеда к Колюбакину подошел буфетчик Миша, славный, но недалекий парень, позднее повесившийся после того, что у него из выручки украли что-то около 50 рублей, и таинственно сообщил ему: «За вами пришли». Все замолчали, ибо первая мысль была, что пришли погромщики, и Колюбакин сразу побледнел; оказалось, однако, что Колюбакину просто принесли вещи из дому.
На следующий день я отправился на пароход, чтобы ехать в Петербург, и при мне Голицын привез Колюбакина. Настроение толпы около парохода было враждебное последнему, но авторитета Голицына было достаточно, чтобы Колюбакина пропустили свободно. В Колмове на пароход приняли еще Мясоедова, а в одной из кают оказался Тютрюмов (или наоборот) и таким образом, почти все наши «революционеры» благополучно выбрались в Петербург.
Еще перед этой поездкой я написал в Рамушеве записку о моих политических взглядах, ибо уже тогда решил стремиться попасть в Гос. Думу. Записку эту я прочитал кое-кому в Новгороде и, сделав после этого несколько в ней поправок, скорее редакционного характера, отдал ее отлитографировать в Старой Руссе и разослал по губернии. Это было первое политическое обращение к населению, моя «profession de foi»[30]. Та к как едва ли сохранился посейчас хотя бы один экземпляр этой записки, я приведу основные ее положения. Изложил я в ней, что, не быв никогда сторонником борьбы за конституцию (а тем более борьбы революционной), после 17-го Октября я считаю необходимым защищать установленный в этот день новый строй, не стремясь к немедленному дальнейшему его развитию. По существу, я указывал, что необходимо дать всем народностям, населяющим Россию, полное равноправие и, в частности, право употребления своего языка во всех официальных учреждениях и в школах. Это не должно было по моим тогдашним взглядам доходить до политической автономии, почему по страстно обсуждавшемуся тогда вопросу об автономии Польши я высказался против нее. Высказывался я за 8-мичасовой рабочий день (теперь это покажется смешным, но в то время 8-часовой день считался мерой чуть ли не революционной, и кажется еще нигде, и не только в России, в законодательном порядке осуществлен не был). Наконец, едва ли не центральным пунктом записки было утверждение о необходимости дополнительного отчуждения помещичьих земель. Предлагал я его в сравнительно ограниченных размерах, но это был, тем не менее, пункт, вызвавший больше все го возражений. Были возражения также против допущения в делопроизводство казенных учреждений местных языков.
Разослав эту записку, я снова поехал в Италию, на этот раз за семьей: оставлять ее на чужбине, когда дома было столь неспокойно, не хотелось, тем более что во время октябрьской забастовки я уже испытал затруднения с переводом жене денег. Пробыл я в Санта Маргарите на этот раз около двух недель и побывал с женой во всех ее прелестных окрестностях. В частности, особенное впечатление произвело на меня Портофино, одно из самых красивых мест, которые я за мою долгую жизнь видал. Побывали мы и в Генуе и на ее знаменитом Кампо Санто, кладбище с его замечательными скульптурными памятниками. Кстати, почти везде за границей, где мне приходилось бывать на кладбищах, мне всюду приходилось встречать русские могилы, большею частью заброшенные и очевидно совершенно забытые потомками или родными умерших.
