Через несколько дней я отправится в Гурьево повидать мать, которую я еще не видел после возвращения из Манчжурии. 2-го октября в Москве ходили неопределенные слухи о железнодорожной забастовке, а 4-го действительно все железные дороги стали. Рассчитывал я пробыть в Гурьеве неделю, но забастовка задержала меня там до 15-го, когда, в виду неопределенности положения я выехал в Москву на лошадях. До Каширы меня быстро довезли с подставой на полдороги на Гурьевской тройке, зато дальше до Москвы я добрался на обратном московском извозчике, которого я нанял вместе с каким-то лавочником, только через 30 часов. Везде в трактирах, где мы останавливались перекусить и покормить лошадей, шли разговоры о забастовке и о событиях в Москве, о которых передавались самые фантастические сведения. Раньше острили, что никто так не уклоняется от истины в своих рассказах, как старожилы и очевидцы, и в настоящем случае очевидцы подтвердили этот афоризм. Уже верст за 50 от Москвы начались рассказы о стрельбе в ней с употреблением артиллерии, о массе жертв и т. п., но, когда мы добрались до «первопрестольной», то оказалось, что в ней царит полное спокойствие. В «Славянском Базаре», где я остановился, я встретил брата Юшу с женой, застрявших здесь по дороге в Орел. Ни они, ни вообще кто бы то ни было, ничего не знали о развитии событий в стране. На Николаевском вокзале, охранявшемся солдатами, мне с утра ничего сказать не могли, но позднее я узнал, что после 3-х часов пойдет поезд. Действительно, около 6-ти часов он и отправился (движение в самых ограниченных размерах — одна или две пары поездов в день, поддерживалось железнодорожными войсками). Добрались мы до Петербурга без запоздания, и вполне благополучно, если не считать, что около Клина брошенным камнем разбили стекло окна в одном из вагонов, а в Твери на вокзале царило тревожное настроение: это был вечер, когда в городе громили губернскую земскую управу. Наш поезд был почти пуст; мало кто знал о его уходе, а многие просто боялись ехать в эти тревожные дни.
В Петербурге на вокзале уже продавались газеты с Манифестом 17-го Октября и с известием о поручении Витте составить новое правительство. С этими новостями я отправился на квартиру 2-й сестры жены, которая во время моего пребывания в Манчжурии вышла замуж за товарища моего младшего брата по Пажескому корпусу Глеба Даниловского, в то время офицера Егерского полка. Высокого роста, стройный блондин, он был очень красив, даже, несмотря на сильную близорукость, заставлявшую его носить пенсне. Сын генерала, инспектора Пажеского корпуса и преподавателя Съемки в Академии Генерального штаба, он не боялся кабинетной работы, но не любил физических усилий, почему до войны 1914 г. почти все время провел на адъютантских должностях. Та к как он интересовался автомобилем, то на войну пошел в качестве помощника командира 1-й бронированной автомобильной роты. На эти части в начале войны возлагались большие надежды, которые, однако, не оправдались. Глеба я знал давно, и его женитьбу на сестре жены все приветствовали, хотя и знали, что материальное их положение будет очень скромным: в то время на это обращалось большое внимание.
В Петербург я приехал, в сущности, только потому, что рассчитывал оттуда легче пробраться в Рамушево, в чем и не ошибся, и уже вечером выехал на Волхов. Новгородская линия бездействовала почему-то еще около недели, но пароходы на Новгород и Руссу ходили. За день, 17-го, в Петербурге я видел несколько манифестаций, но без столкновений с полицией и войсками, которые, однако, имели место на Загородном проспекте. Около Технологического Института манифестантов атаковал эскадрон Конной Гвардии под командой корнета Фролова. В этом разгоне пострадал, между прочим, ставший позднее известным приват-доцент Тарле, и Фролов, очень, в общем, бесцветный офицер, стал на некоторое время притчей во языцех всей печати.
В Старой Руссе и Рамушеве все эти события ничем не сказались, и через несколько дней я отправился, все еще пароходом, в Новгород, куда попал на разгром всего левого. Как мне удалось выяснить, в этот день в сонном вообще городе небольшая группа молодежи, большей частью учащейся (как мне говорили, человек 30), устроила манифестацию с красным флагом. Когда они выходили на Московскую улицу, на них набросился стойщик Минкин, здоровый мужчина, и вырвал у них этот флаг. К нему присоединились другие его единомышленники, и манифестанты были разогнаны, а кое-кто и избит. Образовавшаяся толпа направилась затем в средние учебные заведения, ибо в мужской гимназии накануне, как говорили, был разорван царский портрет; в реальном училище толпа поломала обстановку. Затем погромили несколько квартир «левых» деятелей, причем, насколько я знаю, ни одного социалиста среди них не было, а все были умеренные либералы.
