Борис с женой после свадьбы уехали в Дубовец, Охотниковское коренное имение в 18 верстах от Орла, где и занялись хозяйством. Они перестроили там старый и ветхий деревянный дом, в котором якобы ходили привидения, и въехали в новый, еще не совсем просохший, слишком рано. В результате Борис заболел суставным ревматизмом, который с годами все ухудшался и сделал его через 20 лет полным калекой. У жены его в 1917 г. появились головные боли, позднее развившиеся во множественный склероз позвоночника, на долгие годы приковавший ее к постели. Жалкое впечатление производили они в эти годы эмиграции, но, видя их в 1907 г. такими крепкими и здоровыми, кто подумал бы, что их ожидает такая грустная судьба.
Выборы выборщиков в 3-ю Думу в Старой Руссе прошли незаметно, и я был выбран в их число без каких-либо трений. Спокойно прошли и выборы в Новгороде, где на этот раз у правого крыла было определенное большинство. На собраниях его были очень дружно намечены кандидатами в члены Думы Румянцев, уже представлявший нашу губернию в 1-й и 2-й Думах, Тимирев, бывший член 2-й Думы, и Половцов. От городов был намечен Боровичский городской голова М. Я. Шульгин, хороший, но исключительно глупый человек (позднее в Думе он не раз просил меня написать ему текст заявлений, которые он хотел сделать, но и то они выходили плачевными, ибо он не мог их прочитать), и от крестьян Валдайский волостной старшина Евсеев. В правой группе оказались в этот раз крестьяне Валдайского и Старорусского уездов и они, если не ошибаюсь, по жребию наметили Евсеева. Высокий, пожилой человек с Георгиевским крестом за Турецкую войну, он в Думе числился в октябристской фракции, но, я думаю, сам затруднился бы сказать, почему. В заседаниях, как фракции, так и Думы, он никогда не выступал.
На последнее 6-е место первоначально оказалось два кандидата: б. Новгородский предводитель дворянства Щербатский и я. Щербатского все любили и уважали. Начал он свою работу в уезде земским начальником, но ушел с этой должности, защитив диссертацию по кафедре санскритского языка, позднее, уже будучи профессором, он был одновременно и предводителем дворянства. Весьма вероятно, что, если бы он согласился баллотироваться, то и был бы выбран в Думу, а я вновь остался бы за флагом, но он отказался, и тогда выдвинулся я. Против меня была часть группы помещиков из-за моего убеждения в необходимости дополнительного наделения крестьян землею, почему перед моим выставлением кандидатом ко мне обратился Голицын и спросил меня, соглашусь ли я не выступать в Думе, если буду в нее избран, с предложениями по земельному вопросу. Я обещал это, добавив, что я не буду, однако, в этих случаях и голосовать с правым крылом. Это было принято, и я был избран членом Думы. Как я потом узнал, этому, однако, предшествовало совещание выборщиков-священников (кажется, в числе их был в этот раз и 2-й викарий епархии, обычно живший на севере губернии) у преосвященного Арсения, благословлявшего их класть направо всем нами намеченным. Рассказывали мне, что когда Арсений одобрил этот список, то его викарий Андроник, тяжело вздохнув, сказал: «Иерарх православной церкви благословляет на избрание, возможно, что не православного и противника церковноприходских школ», вспоминая, что за год до этого я провел в Старорусском земстве прекращение субсидий на эти школы. Андроник как-то ночевал у нас в Рамушеве во время объезда епархии и произвел на меня впечатление очень хорошего скромного человека, но также очень не мудрого. Сын бедного дьячка, он был всем обязан самому себе, и вел образ жизни вполне соответствующий его сану. Революция застала его епархиальным архиереем в Приуралье, где он и погиб, вероятно, не сумев приспособиться к новой обстановке.
На этих выборах в Думу мне пришлось впервые столкнуться с больным вопросом о конфликте личных убеждений с партийной дисциплиной. В теории верность убеждениям есть большое достоинство всякого человека, но общественному деятелю, особенно партийному, приходится постоянно идти на компромиссы, чтобы, уступая в мелочах, а подчас и в более серьезных вопросах, проводить свою основную линию. Конечно, решить, докуда можно идти в своих уступках не всегда бывает легко, и подчас не только отдельные лица, но и целые партии докатываются на этом пути до чистейшего оппортунизма. Но принципиально отрицать необходимость таких компромиссов нельзя; без них любое общественное собрание превращается в неорганизованное сборище недисциплинированных индивидуумов, неспособных на какую-либо творческую работу.
