Вернувшись после выборов в Петербург, я отправился первым делом в Гос. Думу получить членский билет и занять себе место. Я знал Таврический дворец еще по устраивавшемуся на его прудах катку и горам. Позднее помню в нем устроенную Дягилевым историческую выставку русских портретов, очень интересную, но, тем не менее, привлекшую ничтожное число посетителей и, наконец, помню его во времена 1-й Думы, когда всякий мог в него входить и когда в громадном Екатерининском зале (во времена Павла I служившим конюшней для Кавалергардского полка) устраивались импровизированные небольшие митинги со страстным обсуждением насущных вопросов. Теперь, после обвала за несколько дней до открытия 2-й Думы потолка в зале заседаний, дворец был вновь отремонтирован, и громадный талант его строителя Старова проявился во всем своем величии. Непонятно мне было только, как архитектор, создавший такие жемчужины, как круглый зал при входе во дворец и Екатерининский зал, мог успокоиться на столь мало интересном наружном фасаде, как тот, через который входили во дворец со Шпалерной. Кстати, Екатерининский зал часто называли петербургской «Salle des Pas Perdus», но насколько он был и величественнее и в тоже время изящнее своего парижского прототипа!
При входе во дворец меня встретил его швейцар, бывший фельдфебель Преображенского полка, справившийся у меня, не мой ли брат был у него в роте вольноопределяющимся. В швейцары Думы он попал в награду за то, что был моделью для фигуры Александра III на известном его памятнике; выбрала его для этого Императрица Мария Федоровна, нашедшая, что из всех предъявленных ей солдат, этот более всего напоминал ей фигуру ее мужа. Как-то он говорил, что эта работа была самой тяжелой в его жизни: долгие часы приходилось ему сидеть без малейшего движения в неудобной позе, выбранной для статуи царя; все тело затекало и болело, а встать и размяться было нельзя. Едва ли кто-нибудь станет уверять, что памятник Александра III принадлежит к образцовым произведениям скульптуры; утверждали даже, что его автор нарочно хотел олицетворить в грузных фигурах царя и его коня всю тяжесть и тупость его режима. Мне думается, однако, что создавший этот памятник обитальянившийся князь «Паоло» Трубецкой просто не справился со своей задачей. Специальностью его были прелестные небольшие статуэтки, легкие и изящные, большие же монументальные фигуры оказались неподходящими к его таланту. Кстати, не могу не отметить, что его конь на этом памятнике удивительно напоминает коней Васнецовских богатырей на распутье, но с художественной стороны на Васнецова не было тех нареканий, которые вызвал Трубецкой.
В Думе я занял место внизу, в третьем ряду около среднего прохода, на котором и просидел почти 10 лет. Мне кажется, что и сейчас я с завязанными глазами без ошибки прошел бы в Думу на него.
Выборы в 3-ю Думу дали очень правый ее состав, который в общих чертах повторился и в 4-й Думе с той только разницей, что осенью 1907 г. избиратели были еще под впечатлением революционного движения, которое к 1912 г. уже проходило; с другой стороны, в 1907 г. правительство еще не отказалось от всех своих либеральных начинаний, на которые оно согласилось в 1905 г. для того, чтобы успокоить массы. Таким образом, 3-я Дума собралась с явной враждебностью по отношению ко всему, что имело не только революционный, но и подчас просто ярко либеральный характер, и с верой, что дружная умеренно-прогрессивная работа с правительством окажется возможной. Потребовалось несколько лет, чтобы эта враждебность и эта вера ослабли, но вполне исчезли они только в 4-й Думе, уже после начала войны.
В 3-й Думе я оказался одним из самых молодых ее членов; моложе меня были человек пять, и это определило мое положение: вначале я исполнял в ней преимущественно секретарские функции в разных ее комиссиях и группах. Работал я с увлечением и интересом, и эти годы, несомненно, дали мне много, а была ли моя работа полезна для страны, конечно, судить не мне.
Фракция октябристов, к которой я принадлежал, оказалась наиболее многочисленной. К ней первоначально примкнуло около 180 членов Думы. Состав ее оказался, однако, крайне разнородным, и в первые же недели заседаний многие от нее отпали, и этот процесс расслоения продолжался даже в 4-й Думе. Уже в конце 3-й Думы из 180 во фракции оставалось всего около 125 человек, причем большею частью уходили от нее вправо. Тем не менее, до 1917 г. октябристы были центральной группировкой, которая давала перевес своими голосами правому или левому крылу; положение для нее выгодное, но за то на фракцию падала вся ответственность за работу в Думе; редко бывало, чтобы наши мнения и голосования не подвергались резкой критике то справа, то слева.
