Погибший смотритель больницы Николая Чудотворца был человеком заурядным; вообще на смотрителей, как на служащих по хозяйственной части, смотрели отрицательно, но, быть может, в этой общей форме без оснований. Были среди них и очень порядочные люди, но наряду с этим против одного из них, смотрителя Барачной больницы, по моему предложению Комиссия возбудила уголовное преследование. Материал для этого доставил попечитель этой больницы присяжный поверенный Романов, причем компрометировали они и старшего врача больницы Посадского; поэтому под следствие попал и он. Посадский был в городских кругах влиятельным лицом, и факт возбуждения дела против него произвело известную сенсацию. В заседании Городской Думы мне пришлось указать, что для престижа городского самоуправления лучше, чтобы судебные власти сказали по этому делу свое авторитетное слово. Никто мне не возражал, но мне передавали, что недовольных мною было немало. Чем закончилось это дело, не знаю, но, кажется, о Посадском оно было следователем направлено к прекращению. Надо сказать, что вообще по делам о денежных злоупотреблениях доказать виновность не легко, ибо и берущий и дающий оба одинаково заинтересованы, чтобы их сделка огласки не получила. Замечаю, что я ничего не сказал еще про Барачную больницу: считалась она образцовой и, вероятно, когда она была построена, эти «Боткинские бараки» и были на высоте тогдашней медицинской техники. Но с тех пор до 1907 г. прошло около 30 лет, и эти деревянные здания далеко не производили впечатления образцового лечебного заведения. Уже поздней осенью в Комиссии был переполох. При вскрытии в одной из больниц какого-то умершего он оказался носителем холерных бацилл. Все это лето холера была в Нижнем Поволжье, и в Больничной Комиссии я обсуждал с врачами, что нам надо приготовить на случай появления ее и в Петербурге. В 1907 г. холера до Петербурга, однако, не дошла, и проверка правильности расчетов наших врачей произведена действительностью не была. Это случилось только в 1908 г., и тогда как врачи предвидели, что для холерных больных достаточно иметь в запасе 800 кроватей, в действительности в разгар эпидемии заболевало по несколько сот человек больных в день. Я вернулся тогда в Петербург, уже не будучи председателем Больничной Комиссии, в конце сентября, и застал только конец эпидемии. Побывал я уже в качестве только гласного в холерном отделении больницы Марии Магдалины, и все оказалось, несмотря на то, что зашел я туда уже ночью, в блестящем порядке.
Из Комиссии я ушел в середине декабря 1907 г., ибо был в конце октября выбран членом Гос. Думы и совмещать председательствование в Комиссии с работой в Таврическом дворце было невозможно. Сознаюсь, что мне было жаль оставлять Комиссию, ибо у меня было ощущение, что моя работа в ней не бесполезна. Отношения у меня установились хорошие не только в самой Комиссии, но и с Думой, и с печатью, и с этой стороны я тоже мог рассчитывать, что и дальнейшая моя работа в Комиссии пойдет гладко. Но Государственная Дума была гораздо более интересна, и пришлось Больничную Комиссию оставить. Председательствование в ней я передал Нидермиллеру, получил от членов ее на память хорошенькую чернильницу и дальше о больничных городских делах знал не больше, чем все остальные гласные.
Кстати, упомянув о печати, отмечу, что несколько раз за в это время мне попадались карикатуры на меня, не злобные, но обычно и не очень остроумные. Одна из них вызвала, однако, глубокое негодование лакея моих родителей, ибо я был изображен в ней в широкополой шляпе и в каком-то балахоне: «Как же можно так печатать, ведь у Мануила Павловича даже нет такого пальто». Все, увы, оценивается обычно с узкопрофессиональной точки зрения, и этот случай был только нормальным.
Уже с весны 1907 г. я окончательно разошелся с «Мирным Обновлением» и во время 2-й Гос. Думы никакого участия в политической работе не принимал. В апреле я был в Италии, а в мае меня целиком захватила работа в Больничной Комиссии. Как известно, от выборов во 2-ю Думу социалисты не уклонились, как от предыдущих, и очевидно вследствие этого состав ее оказался более левым, чем той. С другой стороны, в ней оказалась хотя и маленькая, но энергичная группа правых и в числе их Пуришкевич, и во главе правительства стоял Столыпин, с места показавший, что он не пойдет по пути Горемыкина. Все это вместе сделало заседания 2-й Думы гораздо более бурными, но и более интересными. Как известно, просуществовала она тоже всего около трех месяцев и была распущена из-за столкновения по поводу предания суду членов социал-демократической фракции Думы по делу о подготовке к восстанию в войсках Петербургского гарнизона.
