Справа от нас находилась яркая крайняя правая группа, к которой первоначально примкнуло также около сотни депутатов, еще не определивших своего положения. Вскоре они, однако, откололись от крайних правых на вопросе об отношениях к правительству; правые находили Столыпина и его министров слишком либеральными, тогда как отколовшиеся слепо поддерживали его. Вскоре они стали правительственной партией «par excellence»[32] и сохранили эту роль и в 4-й Думе. Приняли они название партии националистов и избрали своим лидером Балашова. Надо сказать, что в большинстве в нее вошли депутаты западных губерний, одинаково помещики и крестьяне с национальным чувством, обостренным долгим антагонизмом с польским элементом. Несмотря на свою многочисленность, группа эта была наиболее бесцветной и в 3-й и в 4-й Думе, и близость ее главарей к правительству только уменьшала ее удельной вес в Думе.
Кстати, коснусь здесь денежных отношений правого крыла к правительству: как это ни странно, но непосредственную помощь от правительства получали только крайние правые, причем косвенно она превращалась в помощь отдельным лицам; их газета «Земщина» могла существовать лишь благодаря казенной субсидии и один из их лидеров, Замысловский как-то объяснил мне, не стесняясь, что ему необходима платная работа в этой газете, ибо думских суточных ему не хватает на жизнь с семьей. Националисты прямых пособий, по-видимому, не получали, но про них утверждали, что когда они открыли свой «Национальный» клуб, то Крупенский получил казенные деньги на его оборудование. Уже во время войны в Думе был устроен кооператив и тот же Крупенский получил на него пособие, про которое немало говорили, но это было обычное пособие новым кооперативам, и хотя Крупенского и осуждали за то, что он его испросил, но по существу ничего нехорошего в этом не было. Крупенский принадлежал к многочисленной и влиятельной бессарабской семье. В Бессарабии честность не была наиболее яркой чертой общественной деятельности, но утверждали, что Крупенские был в этом отношении исключением. Зато по части избирательных интриг они всегда были мастерами, и наш П.Н. и в Гос. Думе занял в этом отношении первое место. Надо сказать, что Бессарабия, столь близкая к Румынии по своим нравам, всегда была отрицательным исключением в русской общественной жизни уже с первых годов существования земства. На выборах в 3-ю Думу дядю моей жены Мазаровича просили принять в них участие по Аккерманскому уезду. Он поехал туда, и затем в качестве выборщика принимал участие и в выборах членов Думы; потом он рассказывал с юмором, но и с презрением, о том, что он там видал. Запомнился мне эпизод о выборах в Думу какого-то подполковника (забыл его фамилию, ибо из Думы он ушел вскоре после начала ее работы); кто-то из Крупенских сперва агитировал против его избрания, утверждая, что тот обобрал опекаемых им сирот, а на следующий день с той же энергией распинался за него, и на вопрос Мазаровича о казусе с сиротами ответил: «Ну, знаете, это недоразумение». В пользу нашего Крупенского и его брата Александра, губернского предводителя, надо, впрочем, сказать, что оба они не предали России, когда румыны захватили Бессарабию.
В 4-й Думе от националистов откололась маленькая группа с П. Крупенским и вместе с несколькими правыми октябристами образовали новую группу центра. Левее октябристов стояли прогрессисты и беспартийные, обычно голосовавшие с левым крылом. Люди они были почти все хорошие, но определить их можно, скорее всего, как политических Маниловых.
О кадетах (конституционно-демократической партии) особенно много говорить не приходится, ибо о них больше всего говорилось в связи с Думами. Как сказал Милюков в начале 3-й Думы, это была оппозиция Его Величества, а не Его Величеству (применяя же здесь известное английское выражение). В этой партии, интеллигентской по всему своему существу, социально господствовали мелкобуржуазные, не социалистические взгляды. Среди кадетов и в 3-й, и в 4-й Думе было много блестящих и талантливых людей и надо признать, что они пропорционально были значительно богаче других партий видными и работящими деятелями.
К кадетам обычно примыкали маленькая мусульманская группа и польское коло, делившееся на собственно польскую и литовскую группы. Мусульмане роли в Думе не играли, чего нельзя сказать про поляков, интеллигентных и способных. Социально они были правее нас, октябристов, но наше отрицательное отношение к автономии Польши откинуло их в сторону кадетов.
Наконец, на крайнем левом крыле были трудовики (скрытые эсеры) и социал-демократы, вместе насчитывавшие около 30 человек. Насколько я помню, в 3-й Думе официального деления социал-демократов на большевиков и меньшевиков не было. Трудовики 3-й Думы были бесцветны, чего нельзя сказать про социал-демократов, хотя, составляя всего около 5 % числа членов Думы, они на голосования влияния не оказывали.
