Барон Мейендорф, приват-доцент юридического факультета и исключительно порядочный и добросовестный человек, наоборот, оказался исключительно плохим председательствующим; его добросовестность препятствовала ему принять какое-либо решение, не справившись, соответствует ли оно Наказу, а пока разыгрывались скандалы. Если не ошибаюсь, Мейендорф отказался от обязанностей товарища председателя после скандала, произведенного его замечанием епископу Евлогию. Мне тоже казалось, что слова епископа не заслуживали замечания, и я думаю, что сам Мейендорф сделал его скорее, чтобы не быть обвиненным в том, что он более снисходителен к правым, чем к левым. Но на правом крыле раздались крики, что он оскорбил чуть ли не всю православную церковь, сделав замечание епископу, и что он не имел право ставить Евлогия в один уровень с другими членами Думы. Нерешительность Мейендорфа сказалась позднее и в других вопросах, но об этом мне еще придется говорить позднее.
Секретарем Думы был избран крайний правый, Варшавский профессор Созонович, скучный и исключительно тупой человек. При нем по Наказу полагалось не то 4, не то 5 товарищей секретаря, из коих два — октябрист Антонов и правый Замысловский — потом оставили след о себе в Думе.
Наказ, о котором я упоминаю, был выработан еще во 2-й Думе комиссией, в которой всю работу выполнил ее председатель В. А. Маклаков, бывший и автором проекта этого Наказа. Однако Сенат отказал в утверждении его, найдя в нем какие-то мелкие противоречия закону и поэтому 3-й Думе пришлось вновь создать комиссию по Наказу, в которой опять всю работу выполнил Маклаков. Наказ был составлен прекрасно и, несмотря на его неутверждение Сенатом, Дума решила руководствоваться им с первых же дней и только позднее одобрив новую редакцию его, которая почти не отличалась от первоначальной, но удовлетворила, тем не менее, Сенат. В Комиссию по Наказу был избран и я, но скоро ушел из нее, и помню только одну поправку Созоновича к нему, гласившую, что председатель Думы должен быть православным и русским по происхождению. Кто-то указал тогда Сазоновичу, что кандидат правых Бобринский первый не подошел бы под это требование, будучи потомком незаконного сына немки Екатерины II и отца, официально не установленного. Поправка Созоновича после этого, кажется, даже не голосовалась.
Первоначально Думе надлежало, разделившись на отделы, проверить правильность выборов в нее. Отменены были выборы только одного депутата от Минской губ., некоего Шмидта. Одно время он записался в число октябристов, но по существу был крайним правым, к которым сряду и перешел, хотя можно усомниться в том, чтобы вообще у него были какие либо искренние убеждения. Человек очень развязный, чтобы не сказать больше, он произвел на меня крайне отрицательное впечатление. Когда-то, будучи морским офицером, он был осужден за шпионаж, но позднее был восстановлен в правах. Он попытался привлечь к себе симпатии, хотя бы части членов Думы (требовалось для его исключения 2/3 голосов), играя на своих правых убеждениях и на своем якобы безупречном поведении, подтвержденным его амнистированием, но все было напрасно. Шмидт оправдывался еще тем, что он продал немцам только старые планы Кронштадтских укреплений и что именно это и послужило основанием к восстановлению его в правах. Защищался он до конца и очень энергично, хотя положение его было безнадежным с самого начала.
В первые же дни Думы ушел из нее некий Ушаков, бывший председатель Самарской губернской управы. Его земляки объяснили нам, что при сдаче им должности у него оказались непорядки в кассе; по-видимому, он пополнил эту растрату, ибо суда над ним, кажется, не было, но в Думе оставаться ему было уже невозможно.
Следующим вопросом была организация комиссий. Намечены они были в соответствии со списком, выработанным октябристами. Когда он обсуждался еще в нашей фракции, я предложил создать еще комиссию по окраинным (национальным) вопросам. Мотивировал я мое предложение тем, что, в сущности, у нашего правительства не было определенной политики по национальным вопросам: была политика отдельных генерал-губернаторов, очень часто совершенно расходившихся со своими предшественниками во взглядах. Не вдаваясь в обсуждение вопроса, кто из них прав и кто не прав, я указал на противоречия в политике в Финляндии между политикой Бобрикова и Герарда, на Кавказе Голицына и Воронцова-Дашкова и в меньшей степени в Варшаве Гурко и его преемников. Мое предложение провалилось, и Гучков, бывший противного со мной мнения, потом мне сознался, что он не хотел обострять отношений с прибалтийскими немцами, входившими тогда в состав нашей фракции. Теперь я думаю, однако, что если бы мое предложение было принято, то оно вызвало бы только еще большее обострение национальных отношений; в комиссию попали бы лица с наиболее яркими национальными взглядами, как русским, так и иными, и в ней только пришлось бы людям более умеренным и тактичным умерять страсти без надежды создать в тогдашнем составе Думы что-либо положительное.
