Припоминается мне еще его речь по поводу деятельности «Союза Русского Народа», в которой он указывал, что эта правая организация подготовляла покушение на его жизнь, что доказывалось тем, что на Литейном какой-то пьяный чуть не сбил его с ног, и тем, что в каком-то концерте ему подменили его меховую шапку, и в оставленной был вышит внутри крест, якобы предвещавший его убийство. Эти указания вызвали довольно дружный хохот, во время которого к Алексеенко подошел как раз Шингарев, которого я спросил, как кадеты не указали Милюкову на несерьезность таких указаний? Пожав плечами, Шингарев с недовольством мне ответил: «Что ж вы хотите, мы ему это говорили, но он заупрямился». Не знаю, кто окрестил Милюкова «богом бестактности» — название, конечно, преувеличенное, но мне думается, что с другим руководителем фракции кадеты могли бы добиваться больших результатов.
Таким руководителем, мне кажется, мог бы быть Шингарев. Конечно, гораздо менее образованный, чем Милюков, он мог, однако, повторить слова Теренция, что «homo sum et nihil humannus a me alienum puto»[33], и с одинаковой легкостью мог дельно говорить на любую тему (а говорил он очень хорошо). Вл. Бобринский как-то назвал его «нашим „Мюр и Мюрилизом“», но отрицать уменья Шингарева быстро разбираться во всех вопросах, конечно, нельзя. Кроме того, красивый и живой человек, Шингарев пользовался гораздо большими личными симпатиями всей своей партии, чем Милюков, которому ставили еще в укор в более правых партиях, что в 1905 г. он принял участие в агитации во Франции против большого займа, в то время крайне необходимого русскому правительству.
К правому крылу кадетов принадлежал, возможно, наиболее блестящий после смерти Плевако оратор Думы — Маклаков: умный и образованный, он знал, когда и где можно и нужно выдвинуть какой аргумент и умел влиять не только на ум, но и на сердце слушателей; в этом заключалась, быть может, главная его сила. Лично я припоминаю, что когда я был докладчиком по финляндскому законопроекту, на юридические мотивы моих оппонентов, вроде, например, Милюкова, я мог ответить такими же соображениями легального характера, но против речи Маклакова к таким аргументам не прибегавшего, сознаюсь, найти возражения столь же сильные, я затруднился. Маклаков, однако, кроме комиссии по Наказу, мало работал в комиссиях и не имел в Думе того влияния, которое могла бы дать ему его талантливость; возможно, впрочем, что виной этого было и то, что он не всегда сходился с взглядами своей фракции.
С ореолом большого борца за свободу пришел в 3-ю Думу Родичев, но роли в ней не сыграл. Человек, безусловно порядочный и лично симпатичный, он был и хорошим оратором, но скорее губернского, а не государственного масштаба. В его выступлениях всегда было много красивых фраз, но мало содержания, а в Думе одних фраз было недостаточно. Я не был в зале, когда он сказал свою известную фразу о «столыпинском галстуке» и вошел в нее только, когда разразился вызванный ею скандал. Говорили тогда, что он сказал ее после хорошего завтрака, но не думаю, чтобы она была вызвана излишком выпитого вина — я не знал Родичева, как грешившего этим; я думаю, что он сам не ожидал такого эффекта этой фразы, и когда вскоре после этого он шел в «министерский павильон» извиняться перед Столыпиным и проходил около меня, у него был очень сконфуженный вид.
Способным человеком и недурным оратором был Аджемов, несмотря на свою молодость окончивший два факультета.
Скоро умер Караулов, уже пожилой человек, быстро приобретший в нашей, в сущности, очень правой Думе большое уважение своей моральной высотой, несмотря на несколько лет, проведенных им на каторге. Кто-то из правых назвал его как-то поэтому каторжником, на что Караулов ответил, приблизительно, что он и его друзья были на каторге за то, чтобы мы могли заседать в Думе. Я помню посейчас то впечатление, которое произвели его слова, и то, что даже крайние правые не решились ни слова ответить ему.
Трудовики в 3-й Думе были очень бесцветны, если не считать довольно вульгарного литовца Булата и скучного Дзюбинского; более ярки были социалисты: чахоточный Покровский и грузины Гегечкори и Чхеидзе. Оба говорили они хорошо, а Чхеидзе подчас и с успехом, благодаря своему остроумию и находчивости.
