В 3-й Думе число нерусских депутатов было невелико, и вероятно не достигало в сложности 50 человек. Надо, однако, сказать, что украинцы и белорусы тогда не выделялись в отдельные группы. Наиболее интересными среди всех этих инородцев были поляки, самые культурные и способные. Кроме Дмовского, ушедшего до конца 3-й Думы, был в числе их Вл. Грабский, бывший позднее недолго главою польского правительства. Прибалтийские немцы, а также и немцы колонисты с юга России, сидели с октябристами, хотя некоторые из них по всему своему мышлению могли бы скорее сидеть среди крайних правых, так что Мейендорф мало подходил к ним. Из колонистов мне припоминается некий Гальвас, нигде никогда не выступавший. Как-то я пришел в Думу раньше времени и, войдя в еще полутемный зал, увидел уже там Гальваса, очень скромно объяснившего мне: «Я не могу, господин граф, как вы — работать в комиссиях и говорить в Думе, так я уж, по крайней мере, сижу в заседаниях от начала до конца».
Евреев в Думе почти не было — ни в 3-й, ни в 4-й, и положение этих 2–3 человек было не легким. Эти, насколько я знаю, вполне порядочные люди, политическими симпатиями не пользовались, а крайние правые их прямо травили, на что, будучи людьми не крупными, они не всегда умели ответить. В начале 3-й Думы был еще в ней одесский адвокат еврей Пергамент, красивый молодой человек и хороший оратор, но он застрелился в конце 1-й сессии, по-видимому, на любовной почве.
Прежде чем перейти теперь к политической работе 3-й Думы, вернусь к городским делам. В начале 1908 г. с уходом Ал. Бобринского из председателей Гор. Думы на его место был избран бывший городской юрисконсульт Унковский, а я принял избрание 2-го его заместителя; позднее, когда 1-й его заместитель Казицын стал председателем Думы, я повысился в 1-е его заместители. Председательствовать мне приходилось, впрочем, очень редко и более по второстепенным делам. В заседаниях Думы первая часть обычно уходила на довольно праздное обсуждение заявлений оппозиции, на которые управа сряду дать ответ обычно не была в состоянии и которое поэтому после долгих разговоров и заканчивались ничем. Мне удалось несколько раз добиться того, что с согласия и заявителей и управы обсуждение этих вопросов откладывалось до следующего раза и благодаря этому и, быть может, моей большей нейтральности, чем Бобринского или Казицына, мне удалось раза два провести всю повестку, чего при них за 6 лет моего пребывания в Думе, ни разу не было.
С моим председательствованием в Гор. Думе у меня связано, однако, одно неприятное воспоминание. По установленному порядку после баллотировки каждого вопроса городской секретарь записывал принятую редакцию, председательствующий тут же ее подписывал, после чего она вносилась дословно в журнал заседания, подписывавшийся председателем подчас лишь через несколько месяцев. При этом лично я, когда мне приходилось их подписывать, текста журнала с резолюциями, сознаюсь, не сверял. Однако не помню точно когда, кажется уже в 1908, а быть может в 1909 г. на этой почве возникло судебное дело. При обсуждении в Думе текста какого-то соглашения с электрическим обществом, были приняты поправки (я в этих заседаниях в Думе не был), внесенные в соответствующие резолюции, подписанные Унковским и городским секретарем Зубаревым. В журнале, однако, был помещен за их же подписями другой текст, более выгодный для общества. Оба они были за это отданы под суд и осуждены. Что Зубарев был виноват, для меня сомнений не было, но у меня не было уверенности, что Унковский сознательно принял участие в этом подлоге. Во всяком деле необходимо доверие к сослуживцам или товарищам по работе, и за мою долгую жизнь мне не пришлось встретиться со случаями, чтобы меня сознательно подвели. И в Гор. Думе, когда ее секретарь давал мне на подпись уже подписанную им копию текста, я считал возможным ему доверяться. В виду этого мне казалось возможным, что и Унковский, у которого до того была репутация честного человека, попался как раз во щи, как мог бы попасться и я. Однако Унковский сам на это не ссылался. Заменивший его Казицын, в то время вице-директор одного из департаментов Министерства торговли делал во всем волю Глазунова и Тарасова, и был посему очень удачным для стародумцев председателем.
