Моя думская работа началась докладом сперва в судебной комиссии, а затем в Общем Собрании маленького законопроекта о размежевании земель в Забайкалье. Мой доклад в Общем Собрании был первым по законодательному отделу, и я помню, как я волновался перед ним и как подробно я его сделал. Позднее такие законопроекты проходили десятками в одно заседание, не вызывая обычно никаких прений, но то, что моим докладом начиналась законодательная работа Думы, тогда привлекло к нему большое внимание. В эту сессию в Судебной Комиссии прошли еще законопроекты о досрочном условном освобождении, который также докладывал я, и, более важный, об условном осуждении, доложенный Аджемовым. Оба эти мероприятия ужа давно применялись в Западной Европе, но у нас возбуждали опасение, что результатом их явится ослабление репрессии. Это опасение сказалось и при обсуждении их в Думе, когда все правое ее крыло было против введения условного осуждения, и хотя оно и прошло в Думе, но было провалено в Гос. Совете.
В этом случае впервые сказалось открытое поправение Щегловитова, ни слова не сказавшего в защиту своего собственного законопроекта. Досрочное освобождение не вызвало тех принципиальных возражений, как условное осуждение, но в Думе члены ее крестьяне внесли поправку, чтобы оно не распространялось на конокрадов, что и пришлось принять. Гос. Совет внес в наш текст несколько поправок (насколько помню, редакционного характера) и законопроект пошел в согласительную комиссию. Эти комиссии составлялись из равного числа членов обеих палат, и решения принимались по большинству голосов. Дума первоначально посылала в нее своих представителей от всех своих секторов, но вскоре оказалось, что по всем разногласиям политического характера правые члены Думы всегда голосуют с членами Гос. Совета, и, таким образом, в комиссии получается большинство против Думы. После этого из Думы стали избирать представителями в эти комиссии только сторонников прошедшей в ней редакции. Должен признать, что по вопросам техническим и в отношении редакции Гос. Совет стоял выше Думы, еще не имевшей достаточного законодательного опыта, и поэтому нам обычно приходилось принимать такие поправки Гос. Совета. Редакция законопроектов обычно еще до внесения их в Думу проверялась в отделении Свода Законов Канцелярии Гос. Совета, где его опытные кодификаторы согласовывали их тексты со старыми законами; в Думе была своя особая редакционная комиссия, скоро сведшаяся, впрочем, к одному ее председателю, в 3-й Думе — Матюнину, очень добросовестно и умело занимавшемуся этим необходимым, но, в сущности, очень скучным делом.
Мне несколько раз пришлось принимать участие в согласительных комиссиях, и сознаюсь, что у меня от них осталось скорее неприятное впечатление, именно благодаря тому, что приходилось, особенно в первые годы, чувствовать себя на положении неопытного ученика.
Немало времени было посвящено и в 3-й, и в 4-й Думе запросам, большая часть которых были внесены левыми, но многие из которых исходили и от правых. Центр вносил их меньше всего, но всегда наиболее обоснованные. Наиболее часто говорилось в запросах левых о злоупотреблениях полиции, об избиениях в тюрьмах, о провокации. Правые запрашивали чаще всего о студенческих беспорядках. Обычно, если по запросу не заявлялась срочность, он механически передавался в комиссию по запросам, заключение которой и предрешало его судьбу. Если заявлялась срочность, то по выслушивании одного оратора «за» и одного «против», Дума решала, согласиться ли с нею, что обычно не проходило. Если срочность принималась, то запрос сряду обсуждался по существу.
В первую сессию из запросов выделился лишь запрос о жандармском офицере корнете Пономареве, который с целью отличиться наладил доставку через границу в районе Вержболова революционной пропаганды с тем, чтобы самому же ее обнаружить. Все это обнаружилось при рассмотрении дела в суде, на основании чего и был предъявлен запрос, принятый в Думе. Каковы были его результаты для Пономарева, не помню точно, но, кажется, он устранен со службы не был.
