Правительственный проект, по моему убеждению, шел слишком далеко, и посему я предложил в комиссии исключить из перечня некоторые пункты, что и было принято. В общем собрании Думы против законопроекта выступили вновь Милюков и Маклаков, а также Мейендорф, речь которого произвела своими юридическими доводами впечатление в центре, так что мне пришлось сряду выступить с возражениями против нее. Труднее всего, однако, было возражать Маклакову, доказывавшему, что надо повторить попытку соглашения с финляндцами (эту мысль он повторил и в своих напечатанных в Париже мемуарах). Наоборот, моя точка зрения была и остается до сих пор, что подобная попытка была бы совершенно излишней; думается мне, что если бы Маклаков знал финляндских политиков так, как я их знал, быть может, он меньше настаивал бы на своей идее. Переход к постатейному обсуждению прошел 2/3 голосов, но после этого левый сектор вышел из залы, и постатейное обсуждение прошло без него. Это дало большинство правым, которые могли благодаря этому восстановить в перечне все исключенные из него комиссией пункты. В дальнейшем в Думу на основании этого закона были внесены всего два других законопроекта — один о замене отбывания воинской повинности финляндцами денежным взносом Финляндией в имперское казначейство в размере 20 миллионов марок и о правах русских в Финляндии, к которому мне еще придется вернуться.
Кажется, в марте 1910 г. Думе вновь пришлось вернуться к вопросу о провокации в связи с запросом о взрыве на Астраханской улице, в котором погиб начальник Петербургского охранного отделения Карпов. По этому вопросу были высказаны предположения (насколько мне помнится, главным образом, прогрессистом генералом князем Шервашидзе), что Карпов погиб от преждевременного взрыва бомбы, которую он сам готовил для какого-то покушения совместно с террористом Петровым. Доказательств в пользу этой гипотезы в сущности никаких не было, и надо думать, что Карпов был лишь одним из многих звеньев той цепи, которая началась Судейкиным и через Селиверстова дошла до революции, цепи жандармских офицеров, которые самыми разнообразными способами завербовывали в свои агенты попавшихся в их руки более духовно слабых из числа террористов. Кстати, отмечу, что среди этих, менее известных, убитых своими агентами жандармов, был генерал Вонсяцкий, начальник охранного отделения или жандармского управления в Радоме, отец будущего «главы» русских фашистов. Младший Вонсяцкий, женившийся на американской миллионерше, содержал, как говорили, на свой счет всю свою организацию, впрочем, исчислявшуюся всегда единицами членов, кроме Харбина, где ее поддерживали также японцы. Во время последней войны мне пришлось читать, что американские власти арестовали и судили этого Вонсяцкого за его деятельность на пользу немцев и японцев.
При обсуждении сметы Министерства народного просвещения Пуришкевич произнес большую речь об университетских порядках. В ней, как и вообще во всем, что говорилось и им, и правыми, меня сейчас удивляют две особенности. Пуришкевич много говорил о разврате среди студенчества; вероятно, он был прав, утверждая это, но я думаю, что не ошибусь, если скажу, что жизнь групп более состоятельных, чем средний уровень нашего студенчества, была гораздо более развратной. Несомненно, были у нас и «огарки», и типы, вроде Санина, но были ли они специальной характеристикой этого периода? Много говорили тогда и о чрезмерном увлечении молодежи политикой. Опять же возражать против этого нельзя, но и это не было каким-нибудь особым явлением тогдашней русской жизни. Политиканство этой часто незрелой молодежи является последствием отсутствия ее веры в своих отцов и особенно отсутствием свободы и веры в правительство. Наблюдается она во всех странах, где жизнь не идет спокойно по налаженным издавна рельсам и, если наши дети не удовлетворяются установленным при нас строем, то надо ответить сперва на вопрос, кто в этом виноват — они ли или мы сами? Странно не то, что молодежь часто бывает левой, а то, что она бывает способна, подчас, не быть идеалистичной, хотя бы этот идеализм и влек ее к крайностям, от которых она позднее сама отказывается. С годами взгляды меняются, но нельзя же отрицать, что в среднем молодежь гораздо более искреннее и честнее нас, умудренных опытом стариков. Мне передавали, что в Петербургском университете одновременно были социалистическими студенческими старостами известный уже тогда «товарищ Абрам» (Крыленко), будущий католический патер Кузьмин-Караваев и советник старика Форда в период увлечения его антисемитизмом — Бразоль. Странного в таком расхождении их путей нет ничего, и осуждать за него нельзя, но еще меньше можно осуждать молодежь за ее увлечения. А что взгляды людей меняются под влиянием событий, примером этому может служить тот же Пуришкевич, которого позднее крайние правые осуждали в эмиграции за его нестойкость в 1917 г. в отношении монархии.
