В общем, обычно недостаточно считаются с обстановкой: мне вспоминается не раз Милюков, в политической честности которого я глубоко убежден. После аннексии Боснии в одной из своих речей он сказал, что «готовы потерять Сибирь до Байкала те, кто мечтает вновь водрузить крест на Св. Софии», а сам в марте 1917 г. оказался сторонником этого водружения. В ноябре 1916 г. он был проповедником 100-процентной верности союзникам, летом 1918 г., наоборот, считал необходимым соглашение с немцами. А во время 2-й войны, находясь во Франции под властью оккупировавших ее немцев, страстно желал победы Советской России — и, повторяю, несмотря на эти противоречия, сомнений в его искренности у меня никогда не было.
Кажется уже в 4-ю сессию была опубликована утвержденная Государем инструкция о порядке утверждения узаконений, касающихся государственной обороны, о которых я уже говорил выше. Это вызвало новый запрос, по которому хорошую речь сказал Савич, разоблачивший всю правую подоплеку этого вопроса, имевшую целью сперва свалить Столыпина, а затем резко повернуть всю политику назад. Оправдывая эту инструкцию, Столыпин в своей речи сказал, между прочим: «Россия недовольна правительством, недовольна всеми, потому что недовольна собой». Несомненно, что в те времена недовольство собой было в России, но едва ли был прав Столыпин, придавая ему такое широкое значение. Быть может, было бы точнее сказать не про недовольство, а про брюзжание, про оправдание своей бездеятельности, своего постепенного погрязания в болото повседневной жизни громкими фразами про пошлость жизни, про ее печальную обстановку, в которых часто сами же произносящие их бывали виноваты. Связывать, однако, это брюзжание с недовольством правительством было совершенно неправильно.
Обсуждение этого запроса кончилось ничем, ибо на почве тогдашних основных законов правительство было право, а эти основные законы принимались всеми, как существующий факт, обойти который было невозможно.
Другой запрос, по поводу проведения закона о западном земстве во время трехдневного перерыва сессий законодательных учреждений закончился признанием объяснения Столыпина неудовлетворительными, что, однако, сряду было забыто, ибо, как все знали, его действия уже заранее были санкционированы Государем.
В эту сессию был еще принят запрос об аварии броненосца «Славы» и связанной с этим неудовлетворительной работе судостроительных заводов. Было при этом указано, что крейсер «Громобой» после Японской войны ремонтировался 4 ½ года, а затем после первого плавания вновь пошел в ремонт. Тем не менее, именно в эту сессию Дума ассигновала средства на постройку новых броненосцев, ибо Григорович провел, наконец, реформу заводов морского ведомства. В дальнейшем быстрота постройки новых судов значительно увеличилась, но, конечно, с английской не сравнялась.
За 2-е — 4-е сессии Думы в нее вступил ряд новых членов взамен тех, кто умирал или кто отказывался. Среди правых появился Новицкий, часто выступавший с удивительно противными, сладенькими речами. Более интересны были три новых депутата-кадета: дельный инженер и недурной оратор Добровольский, управляющий Юго-Восточными железными дорогами, товарищ московского городского головы Щепкин, потомок известного актера и хороший и честный человек, в Думе, впрочем, большой роли не сыгравший, и бывший министр земледелия — Кутлер. Я уже говорил о его предположениях по вопросу о принудительном отчуждении помещичьих земель, на которых он сломал себе шею после того, как Витте не поддержал его. Насколько я его узнал в Думе, это был тип очень добросовестного, усидчивого кабинетного работника, но весьма скучного оратора, который в Думе себя ничем не проявил и через два года переизбран не был.
Кстати, говоря о новых членах Думы, вспоминается мне еще один из тех, которые пробыли со мной в ней все 10 лет и которого следует упомянуть в виде курьеза. Это был наш октябрист Клюжев, самарский инспектор народных училищ и уже пожилой человек. Выступал он редко, и скучные его речи были обычно набором громких фраз. В заседаниях Думы он все время что-то записывал; кто-то как-то подсмотрел забытую им книжку, и оказалось, что он заносит в нее содержание речей всех ораторов и, как старый педагог, туда же ставит им отметки по пятибалльной системе; хохоту по этому поводу было немало.
Отмечу еще, что вообще Дума оказалась испытанием для многих провинциальных деятелей, которое далеко не все из них выдержали. В Думе оказались необходимыми и более широкий кругозор и большая трудоспособность, чем это требовалось от уездных и губернских деятелей, но надо признать, что выдержавшие думский экзамен еще не оказались в большинстве пригодными для занятия постов государственного значения.
