Припоминается мне особенно один очень оживленный обед у И. Капниста, после которого все говорили очень непринужденно и один Маклаков оставался тем же скучным и холодным, как и когда приехал на этот обед. Как-то в 4-й Думе другой Капнист рассказал мне, что ему пришлось быть в Тамбове товарищем прокурора одновременно с этим Маклаковым и оба они по завещанию вдовы известного профессора государственного права и крупной помещицы Чичериной были назначены ее душеприказчиками. Законным наследником имущества ее и ее покойного мужа был будущий Наркоминдел Чичерин, но так как он уже тогда исповедовал социалистические убеждения, то завещание обходило его и оставляло все на общественные нужды. Не помню, пришлось ли Капнисту и Маклакову выполнить это поручение покойной. (Чичерин будто бы сказал тогда: «Пускай не достается мне, но не достанется тогда и никому другому»).
Исполнение обязанностей председателя Совета Министров после Столыпина легло на Коковцова, который затем и был назначен на эту должность. Если уже Столыпин не был в состоянии достаточно влиять на Государя, то по крайней мере ему подчинялись другие министры; у Коковцова же было еще меньше влияния на Государя, а кроме того и в Совете Министров мало кто с ним считался; особенно ярко повел при нем свою линию Щегловитов.
Коковцов определенно сознавал опасность оставления военным министром Сухомлинова; он получил на эту тему письмо от генерала Иванова, заменявшего Сухомлинова на посту командующего Киевским военным округом. Однако Государь на доклад Коковцова о необходимости смены Сухомлинова внимания не обратил и тогда Коковцов сообщил свой материал Гучкову, который, как я уже упомянул, смог его использовать лишь в малой мере наряду с полученными от военных, чтобы не выдать того, кто его осведомил.
В атмосфере не скажу беспокойства, но определенного недовольства собралась 3-я Дума на свою последнюю 5-ю сессию. В эту зиму в ней прошел законопроект о равноправии русских в Финляндии, по которому я опять был докладчиком. В сущности, нового он ничего не представил после прений по законопроекту об общеимперском законодательстве. Отмечу лишь, что одним из курьезов прежнего финляндского строя было, что если в Империи права евреев были ограничены, то в Финляндию они просто ни под какими условиями не допускались.
Не скажу, чтобы применение нового закона в Финляндии, ставшим в это время ее генерал-губернатором Зейном отвечало и букве и духу его, таким как они понимались в Думе и мною и вообще нашей партией. Мы считали, что он давал право службы в Финляндии русским, удовлетворяющим требованиям, предъявляемым к местным уроженцам, в толковании же Зейна русские оказывались в привилегированном положении, в частности в отношении требований, предъявляемых к ним о знании обоих языков — и шведского, и финского.
В Городской Комиссии прошел в начале сессии законопроект о введении Городового Положения в городах Царства Польского, а после Нового Года он прошел и в общем собрании. Построен он был на той же системе национальных курий, что и западное земство, но здесь добавлялась еще особая еврейская курия, причем процент гласных-евреев был нормально ниже процента еврейского населения. Гласные могли в заседаниях дум говорить по-польски, но председатели их должны были говорить по-русски. Докладчиком по этому законопроекту был Кишиневский городской голова Синадино, националист, но в действительности гораздо более левый. Несколько раз я его заменял, и раз мне пришлось выступить с заключением, которого я позднее бы не сделал. В пределах Сувалкской губернии, населенной большею частью литовцами, было несколько городов с большинством литовского населения. Не помню точно кто, вероятно, литовец Булат, внес предложение, чтобы в них литовский язык был допущен в прениях городских дум и в делопроизводстве. Я против этого возражал, и Дума согласилась со мной. Насколько я припоминаю, я опасался, что употребление в заседаниях дум трех языков, из коих литовский тогда, кроме самих литовцев, мало кто знал, вызовет своего рода вавилонское столпотворение. Сознаюсь, что мысль об исключении польского языка, на котором говорило в этих городах небольшое меньшинство, мне сряду не пришла тогда в голову — в оправдание мое скажу, что происходило это в спешке заседания и что литовское заявление явилось для меня неожиданным.
