Летом 1911 г. Государь поехал в Киев и его сопровождал туда Столыпин. В антракте парадного спектакля в театре агент охранного отделения и революционер Богров смертельно ранил Столыпина. Вся обнаружившаяся на следствии картина была столь печальна и глупа, что сряду пошли разговоры, что чины полиции, зная, что отношение Государя к Столыпину уже не то, сознательно допустили его. В это мне не верится, но надо сказать, что во всем обнаруженном тогда было достаточно, в лучшем случае, «странностей», чтобы оправдать появление подобных слухов. Расследование всего этого дела было поручено сенатору Трусевичу, а заключение по делу обер-прокурору Сената Кемпе. Обоих их я знал по Новгороду, и если Трусевич, о котором я уже говорил выше, быть может, был недостаточно беспристрастным к своим неудачным преемникам по Департаменту Полиции, то Кемпе, бывший председатель Новгородского Окружного Суда был тип добросовестного немца. Заключение его о предании суду Курлова, Веригина, Спиридовича и Кулябко было достаточно обосновано, и не было, во всяком случае, как позднее, в своих записках пытался доказать Спиридович, подлаживанием под тогдашний тон, наоборот, освобождение всех этих четырех лиц от ответственности по высочайшему повелению произвело на всех очень тяжелое впечатление. Влияние на прекращение этого дела Спиридовича несомненно: он был самим крупным из всех обвиняемых, был начальником дворцовой охраны и весьма вероятно, что среди жандармов был одним из самых талантливых. Предание его суду повлекло бы за собой замену его на посту начальника царской охраны, что вызывало опасения в дворцовых кругах, а прекращение дела об нем одном было невозможно.
Надо думать, что Государю доложили, что прекращение дела необходимо также для поддержания престижа власти, и он дал свое согласие. Основным ответственным лицом за убийство Столыпина был, конечно, начальник Киевского Охранного отделения Кулябко, по всему, что мне пришлось слышать, очень заурядный жандармский офицер, попавший на этот пост, по-видимому, благодаря тому, что был свояком Спиридовича. В дни пребывания Государя в Киеве он не справился с работой, и помощь Спиридовича ему не помогла. Разговоры о Богрове у них, как ныне известно, были, что покушение на Столыпина готовилось, они знали от него самого, и совершенно непонятно, что они именно его оставили вне своего наблюдения и даже допустили его на высочайшем смотру в ближайшем соседстве Государя. В эту пору мой будущий свояк Снежков был начальником Киевского Удельного округа и занимал квартиру во дворце. Уже заблаговременно и он и все служащие его управления были взяты охраной на учет и пропускались во дворец, лишь после строгой каждый раз проверки, а Богров, элемент с охранной точки зрения, во всяком случае, сомнительный, был допущен с револьвером в кармане на несколько шагов от Государя. Курлов и Веригин в данном случае попали под следствие скорее за компанию: не думаю, чтобы имея на наиболее ответственном посту Кулябко, они могли бы изменить положение в Киеве. Однако, образ жизни их в Киеве был таков, что не возбуждало сомнений (это было подтверждено и следствием), что секретные суммы департамента полиции шли на их кутежи. Про Курлова я уже говорил, Веригина же помню только по Правоведению, где он был на год моложе меня и ни в каком отношении ничем не отличался.
Много разговоров вызвало тогда то, что после ранения Столыпина Государь его не навестил в больнице, где тот умирал. Каково бы ни было личное его отношение к своему министру, тот пять лет без колебаний отстаивал монархию и погибал теперь за нее, почему никто не понимал такого безразличия со стороны Государя. Надо, впрочем, сказать, что это был не исключительный случай в его жизни: ни Ходынская катастрофа, ни Цусимский разгром не вызвали в нем какой-либо яркой реакции; однако, с другой стороны, и революция и все, что после нее произошло, он принимал, по-видимому, с той же покорностью судьбе. Утверждали, что, родившись в день Иова Многострадального, он считал себя обреченным на всякие несчастья и относился ко всему фаталистически. Та к ли это было, не знаю, но в случае Столыпина ему, во всяком случае, несомненно, следовало бы его навестить. Вместо этого посещения Государь отправился со всей своей семьей, как полагалось по расписанию, в Чернигов. Как потом говорили, в это посещение он и Государыня обратили внимание на местного губернатора Маклакова. Злые языки утверждали, что позднейшим своим выдвижением на министерский пост он был обязан проявленным им в Чернигове талантом изображения зверей. Лично я его встречал только позднее, когда он был уже министром, и на меня он произвел какое-то очень серое впечатление. Того блеска, которым отличался всегда его брат, член Думы, у него абсолютно не было.
