Насколько помнится, это было 10-го августа. Позднее, когда я прочитал телеграмму про катастрофу с Самсоновской армией, то эта фраза сразу встала у меня в голове, и тогда уже у меня возникла мысль о том, кто в действительности виноват в ней — вопрос, полного ответа на который еще не дано и посейчас. Ни Жилинского, ни его начальника штаба Орановского я не знал, и посему о них судить не берусь, деятельность его и в японскую, и в настоящую войну была, несомненно, неудачна, так что воспоминания о них осталось в армии плохое; оба они были сменены уже к началу 1915 года. О последнем из них вспомнили лишь, когда он летом 1917 года был зверски убит солдатами в Выборге. Жилинского же попытались послать во Францию, как начальника русской военной миссии, но уже вскоре, еще до революции, пришлось его сменить оттуда за бестактности им там наделанные.
9-го августа утром были получены первые сведения о деталях боев 6-го августа, а через несколько часов пришел поезд с ранеными в этих боях, в числе которых оказалось несколько моих знакомых. Привезли и несколько тяжелораненых, которых сняли с поездов в Вильне в виду опасности дальнейшей их перевозки. Почти одновременно приехали сюда к некоторым из них их родственники, дабы не отсутствовать в случае, если бы течение ранения приняло смертельный характер. Приехали и родственники некоторых убитых за их телами. Все они создавали в Вильне, несмотря на успешный исход боев, довольно подавленную атмосферу. Особенно грустно было видеть отца двух убитых в этом бою моих спутников Катковых, который, совершенно подавленный их смертью, как-то с глубокой грустью, хотя и спокойно, поведал мне, что с гибелью их у него исчезло все в жизни, ибо, кроме их, у него не осталось никого. И действительно, уже следующей зимой он умер от быстро развившегося у него порока сердца.
Во время нашего визита в Белосток выяснилось, что в состав Северо-Западного фронта войдут также 9-я и 10-я армии, которые должны были быть сформированными из войск еще только подходящих на фронт. В 9-ю армию, которая должна была формироваться в Варшаве, Дашков решил назначить Особоуполномоченным сенатора Тимрота, приехавшего сразу после него и ожидавшего назначения. Тимрот тотчас отправился в Варшаву. Здесь, однако, когда он пытался принять в свое заведывание некоторые учреждения Красного Креста, предназначенные для обслуживания 9-й армии, то ему сразу же пришлось вступить в конфликт с Особоуполномоченным при 2-й армии А. И. Гучковым, который уже по праву первого прибывшего, начал распоряжаться ими. Варшава в район 2-й армии собственно не входила, но так как в этом крупном центре еще не было официального представителя Красного Креста, то Гучков и принял на себя его обязанности, и работа у него закипела; при этом он удачно использовал момент появления воззвания Верховного Главнокомандующего и сумел привлечь к организации самой санитарной помощи польское общество, очень многое сделавшее здесь для русской армии, вплоть до самого оставления Варшавы.
Наряду с Гучковым, человеком с большим общественным именем, Тимрот, усердный чиновник немецкой складки, но далеко не светило, ни для польского общества, ни для деятелей Красного Креста ничего не представлял, и посему естественно, что в Варшаве он никакой роли играть не мог, тем более, что и армия, при которой он должен был работать, еще не собралась. Поэтому вполне понятно, что Гучков отказывался передать ему учреждения, уже поступившие в его ведение и необходимые ему, ибо со дня на день можно было ожидать начала крупных боев во 2-й армии. Между тем, Дашков из Вильны, стараясь наладить отношения между Тимротом и Гучковым посылкой телеграмм обоим, достиг лишь того, что Гучков обиделся и прислал Дашкову резкий ответ, а следом за ним приехал улаживать отношения его помощник князь И. А. Куракин, мой товарищ по 3-й Гос. Думе. Тогда Дашков и предложил мне съездить в Варшаву и переговорить с Гучковым и успокоить его. Я принял это предложение с удовольствием, ибо работа с Дашковым оказалась, вопреки всем моим ожиданиям, совершенно мне не отвечающей.
