Настало утро 21-го сентября (1914 г.) и принесло нам два неприятных сюрприза: С одной стороны, не оказалось ни одной из обещанных мне 30 подвод, что, впрочем, как выяснилось впоследствии, при отступлениях являлось естественным явлением, а с другой — затонул понтонный мост через Вислу. Как это ни странно, но обслуживание этого далеко не идеального моста было поручено не саперным войскам, а ополченцам, которые и прозевали течь в двух понтонах, к утру 21-го и заполнившихся водой. А часов около трех прекратилось и это сообщение. Благодаря этому погрузка имущества склада на берегу в Набжезе оказалась невозможной, и только после долгих хлопот Ковалевскому удалось добиться постановки баржи около левого берега Вислы, куда мы и свезли на автомобилях все, что было в складе. Однако, благодаря отсутствию здесь пристаней, погрузка очень затянулась, а в 5 часов дня командир парохода заявил, что он больше ждать не может, ибо не желает рисковать пароходом, и ушел, не погрузив около десятка тюков, которые пришлось привезти обратно в склад.
В отношении Нижегородского лазарета положение все время оставалось неясным, ибо все еще мечтали достать подводы. Однако около 5 часов вечера из Опатова приехал уполномоченный Гросман с 2-мя сестрами Псковского лазарета и сообщил, что этот город подвергся обстрелу тяжелой артиллерии, почему Псковский лазарет должен был спешно свернуться и уйти оттуда. Все обозы, а за ними и войска стали отходить по указанной им дороге, но, отойдя верст около 10, были обстреляны немецкой кавалерией, причем в обозах возник беспорядок. Обоз Псковского лазарета в этом смятении разбился на несколько частей, и тогда Гросман, захватив 2-х сестер, поехал в Сандомир предупредить меня о ходе событий и затем направился в Завихост, где все обозы должны были переправляться через Вислу и где Гросман для ночлега персонала Красного Креста должен был занять здание школы. Через некоторое время после этого по большему шоссе из Опатова начали подходить войсковые обозы, а за ними потянулись и легкораненые, один из коих, офицер 2-й стрелковой бригады, по ошибке зашедший в Управление вместо Нижегородского лазарета, обрисовал нам общую картину боя — это была несомненная неудача. Почти в это же время вернулся и наш 5-й передовой отряд, привезя, однако, всего четырех раненых: он подошел к вой скам уже в начале отхода и не мог больше никого подобрать из тяжелораненых.
Спрашивается, чем же объяснить эту нашу неудачу? Как я уже говорил, еще 19-го сентября мне было сообщено о необходимости отхода в виду приближения крупных неприятельских сил. Артиллерийский бой 20-го числа у Климентова выяснил вполне определенно, насколько сильнее была германская артиллерия, почему же был принят бой 21-го числа? По этому поводу мне рассказывали, что командовавшему Опатовским отрядом генералу Дельсалю было дано штабом армии приказание об отходе в случае серьезного наступления неприятеля. Серьезность его могла, конечно, выясниться лишь с началом боя, почему Дельсаль и не решился дать приказ об отходе еще накануне.
Когда же утром через час после германского наступления он дал этот приказ, то полки уже понесли значительные потери от артиллерийского огня, а некоторые из рот должны были пробиваться штыками. На неудачный исход боя повлияло и то, что стоявшая не правом фланге пехоты 5-я кавалерийская дивизия ушла на рассвете в северном направлении согласно полученному приказанию. Напрасно Дельсаль, фланг которого через это совершенно обнажился, умолял начальника этой дивизии генерала Морица задержаться хотя бы на несколько часов, дабы дать ему выйти из тяжелого положения, но последний отказал, ссылаясь на категоричность полученного им приказания. В результате германцы совершенно беспрепятственно прошли в тыл Дельсаля и внесли смятение в его обозы, о чем я уже упоминал выше. В итоге боя мы потеряли около 15 орудий и до 7000 человек. 16 батальонов двух стрелковых бригад потеряли около 6700 человек, и в двух полках гвардейской стрелковой бригады осталось по 400 человек.
Когда в Сандомире получились первые сведения об исходе боя, то я отправился в только что пришедший штаб 80-й дивизии, чтобы посоветоваться с ее начальником генералом Герцыком о том, что мне делать с Нижегородским лазаретом. Вместе с тем являлся также вопрос о том, как быть с Управлением. От Герцыка я никакого определенного ответа не получил: Нижегородский лазарет лучше сохранить в городе, ехать сейчас в Завихост не безопасно, но нельзя также поручиться и за то, что на следующей день будет восстановлена переправа через Вислу. Однако начальник штаба дивизии дал мне гораздо более определенный ответ: по его мнению, дорога на Завихост пока была свободна, но утром могла уже быть перерезанной немцами; почему он посоветовал мне теперь же выехать с Управлением, ибо исправление моста вызывало у него известные сомнения.
