В данном же случае мне пришлось слышать указания, что Маннергейм, хороший кавалерийский офицер и лично храбрый человек, как начальник в бою терялся и в серьезные минуты не знал, какое принять решение, что сказалось в бою 21-го сентября, вследствие чего награждение его Георгиевским крестом едва ли могло быть оправдано. Вообще само учреждение Георгиевской Думы в идее очень хорошее, на практике оказалось далеко не совершенным. С одной стороны, несмотря на то, что статут ордена был пересмотрен перед войной, он не вполне отвечал современным условиям войны и давал возможность добиваться награждения орденом св. Георгия и Георгиевским оружием лицам, сделавшим очень малое — особенно в артиллерии. И это вынуждало Думу присуждать награды подчас без особого убеждения в действительной доблести награждаемого. С другой стороны — Дума работала хорошо, лишь если она собиралась вскоре и поблизости от места совершения подвигов, не далее штаба армии, ибо здесь бывали обычно хотя бы по одному участнику Думы, знакомому с условиями совершения подвига, и посему награждались нормально только действительно достойные того. Если же Дума собиралась дальше в тылу, то ей приходилось иметь дело исключительно с бумажным материалом, и гарантии награждения только достойнейших уменьшались.
Попутно укажу, кстати, что по статуту солдатский Георгиевский крест мог быть даваем только воинским нижним чинам, так что персонал Красного Креста мог получать только Георгиевские медали. В 9-й армии это правило соблюдалось весьма строго, но в других с самого начала войны стали давать кресты и краснокрестному персоналу, что вызывало среди моих сотоварищей некоторое недовольство. Устранить эту несправедливость так и не удавалось до конца войны, хотя уже в 1916 году, когда я в качестве главноуполномоченного официально обратился к главнокомандующему Западным фронтом с просьбой установить в этом вопросе однообразие, вопрос этот и был тогда разрешен приказом Ставки в смысле прекращения награждения не военных Георгиевскими крестами. Однако случаи этого имели место и после этого. Да и вообще дело награждения различными боевыми наградами было у нас поставлено, как и в японскую войну, совершенно ненормально, особенно в начале войны: награждали огульно всех офицеров за известный боевой период, независимо от того, как он себя держал во время боя — рисковал ли, как и надлежало, жизнью или осторожно держался в тылу. И это производилось, несмотря на то, что уже в японскую войну на этой почве происходило немало недоразумений.
Часто вспоминали, например, получение Н. А. Даниловым, занимавшим канцелярскую должность в штабе Куропаткина, Георгиевского оружия (дававшегося тогда в качестве очередной награды) за Мукденские бои, во время которых он был в Италии, в отпуску, у серьезно больной жены. Это награждение вызвало насмешки и разговоры об «Италийском походе», почему впоследствии приказ о его награждении был заменен другим, в котором Георгиевское оружие Данилову все-таки давалось, но уже за бои на Шахе, за которые он уже одновременно получил другую боевую награду.
И вот в настоящую войну в начале наблюдалось нечто в том же роде, особенно в штабах. Особенно отличился в этом отношении командир гвардейского корпуса генерал Безобразов, про которого ходило на этот счет много анекдотов. Не знаю, насколько верен рассказ, что он пытался добиться награждением Вдадимиром 4-й степени с мечами своего мозольного оператора-фельдшера, но что у него в штабе весь самый мирный персонал был увешан боевыми наградами — это я видел сам. Даже на счетчиках корпусного казначейства красовались Георгиевские медали, хотя они никогда даже близко к боевой линии не были. «Это им дано за усердие», — объяснил мне в ответ на мой удивленный вопрос корпусный казначей. Не удивительно, что в конце концов на почве награждения боевыми наградами создавалось масса недовольных и очень мало действительно удовлетворенных, и скоро стали ценить только орден Св. Георгия и Георгиевское оружие.
