Когда персонал Нижегородского лазарета вместе с последними ранеными подходил к Висле, то над мостом пролетел неприятельский аэроплан и бросил дымовую бомбу, очевидно для пристрелки своей артиллерии, ибо сразу после этого открылся огонь, впрочем, в общем, мало действенный. Когда же наш персонал подходил уже к реке, то одному тяжело раненому офицеру стало очень нехорошо, и он попросил оставить его в Сандомире. Тогда Ковалевский вернулся с ним обратно и свез его в городскую больницу, все время идя под обстрелом. Все это время переправа шла в полном спокойствии, лишь за рекой порядка было меньше. Здесь «отличился» наш санитар при Управлении — Азаров, которого я накануне оставил с Ковалевским в Сандомире: оказавшись вне надзора, он столкнул с проезжавшего мимо него рысью повозки ее хозяина, еврея, вскочил сам на нее и помчался на ней дальше, пока не вынесся из района обстрела. Бросив здесь повозку, он присоединился к Ковалевскому и персоналу Нижегородского лазарета и вместе с ними пришел пешком в Красник уже к вечеру 24-го, причем принес все мои, правда, немногочисленные вещи, которые я оставил в Сандомире, предполагая туда вернуться. Когда мы потом ругали Азарова за его поступок с евреем, то он искренно изумлялся нашему негодованию: стремление выбраться скорее из-под обстрела было, по его мнению, вполне естественно, еврей же, он считал, лучшего не заслуживал.
Говоря про отход из Сандомира, я не упомянул пока про работу Нижегородского лазарета, между тем, как она этого стоит. Уже вечером 21-го сентября, как я уже упоминал, в него начали поступать раненые. Всю ночь продолжался их приток, и к утру их оказалось уже более 400 человек (тогда как лазарет был рассчитан на 50, максимум 100 больных). Понятно, работа не приостанавливалась ни на минуту, пока все раненые не были перевязаны, переодеты и накормлены, а как только это было закончено, то началась эвакуация, законченная, как я уже говорил, лишь к моменту ухода из города последних воинских частей. Белье и остаток съестных припасов были розданы солдатам, а остальное имущество пришлось бросить. Впрочем, ровно через месяц я нашел все это имущество, равно как и оставленное имущество склада, в том виде, в каком оно было оставлено. Та к как оно не подходило к образцам, принятым в австрийских лечебных заведениях, то австрийцы и не тронули его.
Узнав в 7-м отряде главное из только что мною изложенного, я вернулся в Красник по окончательно разгрязненной дороге; местами на шоссе было грязи поверх щебенки более чем на поларшина. В самом Госцерадове в эти дни на улице в грязи тонули лошади, и мне подарили две фотографии, на одной из которых в луже грязи видна лежащая на боку издыхающая лошадь, а на другой, снятой через два часа, вместо лошади виднелась лишь на месте ее, в грязи, небольшая выпуклость. Вообще состояние дорог было в эти дни ужасное, одинаковое пагубное и для лошадей и для автомобилей. Говорили, что проходившая через Красник 3-я армии всего в один день потеряла 600 лошадей. По дорогам их беспрестанно попадались поломанные автомобили и трупы лошадей.
Как я уже упоминал, 24-го к вечеру в Красник пришли Нижегородцы и Ковалевский — усталые, голодные и грязные, но бодрые и веселые. Нечего и говорить, как мы все обрадовались их приходу и как долго мы их расспрашивали. Через день весь персонал Нижегородского лазарета отправился далее в Люблин, чтобы там получить новое лазаретное имущество и закупить себе новое личное имущество, ибо все свое они должны были бросить в Сандомире. Из этого личного имущества австрийцы как раз ничего не оставили — все было расхищено, даже платья и белье сестер. Привожу это не в виде особого обвинения, но в виде указания на то, что и австрийцы были не без греха, ибо именно в эти дни имело место разграбление чудного имения Любомирских-Развадов нашими солдатами, которое потом неоднократно цитировалось с австрийской стороны, как доказательство нашего варварства. Не знаю, какие там были наши части, но, в общем, могу смело сказать, что до революции 1917 года такие случаи разграбления войсками были очень немногочисленными; отдельные же ограбления и воровство, конечно, бывали, также как и мошенничества, ибо не нужно забывать, что в состав армии были призваны среди прочих запасных и ополченцев и многие темные личности, которые и нашли себе на войне широкое поле для деятельности, о чем я уже говорил выше. Впрочем, страдали от этого больше помещики и евреи; польское крестьянство страдало гораздо меньше. Мне, например, пришлось встретиться всего лишь с одним случаем недобросовестности с крестьянином: «реквизировав» корову, солдат, очевидно бывший петербургский трамвайный служащий, выдал владельцу этой коровы «квитанцию», которую я потом и видел; это был бланк протокола о происшествиях на трамвае, в которой пустое место для обозначения пострадавшего лица было заполнено словами «одна корова». В результате того, что подобные случаи бывали редко, отношение сельского населения к нашим войскам было, в общем, дружественное, даже в польской части Галиции.
