Возвращение из Ивангорода было очень унылым, хотя и на автомобиле, но под дождем, ночью, когда ни зги не было видно, и притом без фонарей, ибо электрическая их проводка испортилась. Пришлось ехать шагом, часто вылезая, чтобы проверить, не въедем ли мы в канаву, и лишь по временам освещая дорогу бывшим у меня карманным фонариком. Зато при возвращении я был обрадован известием, что в отряде Шабельского все целы и невредимы. Как оказалось, починка «Пана Тадеуша» затянулась почти до ухода войск из-за Вислы, почему он начал работать лишь в день переправы из-за реки войск, перевозя вместе с другим пароходом Креста «Кометой» до позднего вечера, часто под огнем неприятеля, на правый берег реки раненых и разное санитарное имущество, а под конец и войск. Ночью штаб корпуса отдал распоряжение, чтобы оба парохода с баржами около 5 часов, то есть до рассвета, вышли в Ивангород. Однако, получивший это распоряжение ведавший судоходством по Висле морской офицер, по-видимому, проспал от переутомления, и посему на наши пароходы распоряжение пришло лишь в 7 часов, и вышли они уже засветло — около семи с половиной часов. Вследствие этого, на полдороге их заметили немцы и подвергли артиллерийскому обстрелу, несмотря на нарисованные на них большие красные кресты. Командир «Кометы», на которой был Шабельский и большинство персонала, дал полный ход и проскочил благополучно. «Пан же Тадеуш» почему-то задержался, в него попало несколько снарядов, и он должен был выброситься на берег. Причем баржи загорелись и, благодаря наличию на них бензина и спирта, сгорели как костер. К счастью, бывшие на пароходе доктор Абрамович и санитары, а равно несколько легкораненых — все высадились без всяких повреждений, и пришли пешком в Ивангород, откуда вместе с остальным персоналом приехали в Люблин. Здесь в течение ближайших дней их вновь снабдили имуществом, выпросили для них несколько вагонов и превратили, таким образом, в железнодорожный подвижной перевязочный пункт, нужда в котором за это время успела выясниться и который через некоторое время устроил у себя и подвижную кухню, став, таким образом, и питательным.
В эти же дни в мое распоряжение поступил также железнодорожный питательный пункт № 8, заведующим которым состоял мой школьный товарищ Л. С. Офросимов, милейший человек, всюду со всеми умевший установить наилучшие отношения. Через несколько дней подошел также лазарет Мраморного дворца, снаряженный и содержавшийся на средства семьи великого князя Константина Константиновича, выразившей желание, чтобы этот лазарет обслуживал 1-ю Гвардейскую пехотную дивизию, в рядах которой, в Измайловском полку служил один из сыновей великого князя.
Еще в начале сентября 9-я армия, переданная перед тем на Юго-Западный фронт, в отношении Красного Креста перешла в ведение главноуполномоченного этого фронта Б. Е. Иваницкого. В первых числах октября он приехал в Ивангород, куда я и отправился, дабы переговорить с ним о текущих делах. Уже три года я был знаком с Б.Е. по мирной работе Красного Креста, знал его за человека умного и энергичного, но тут, на войне, он предстал перед всеми в совершенно ином свете. У него уже ранее проявлялась некоторая горячность, которая теперь сказалась особенно сильно. Часто без всякого особого повода он начинал волноваться, кипятиться, а затем и кричать, не разбирая — скажу к его чести — с кем бы он ни говорил, младшим или старшим его. Вследствие этого, на многих он наводил трепет, другие избегали противоречить ему, а более близко к нему стоящие, приноравливались к его обыкновениям, давали ему погорячиться, а затем уже, когда он успокаивался, продолжали спокойный разговор.
Несмотря, однако, на этот недостаток, Б.Е., безусловно, являлся за все время войны лучшим из всех главноуполномоченных Красного Креста. Энергия у него была редкая, что при умении быстро схватывать положение и выбирать подходящих людей давало отличные результаты. У меня с ним всегда были хорошие отношения, и в отношении меня его «горячность» особенно не сказывалась. Нужно сказать, что понемногу, несмотря на то, что с течением войны горячность его только усиливалась, Бориса Евгеньевича успели оценить почти все, и поэтому с ней примирились, лишь рассказывая с улыбкой про последние курьезы в этой области. А анекдотов про эти курьезы рассказывали немало. Но теперь, когда все это отошло в прошлое, я думаю, что даже те, кому больше всего приходилось терпеть от горячности Бориса Евгеньевича, всегда с удовольствием вспомнят работу с ним. Тем более что это был человек в то время денежно вполне порядочный и, в сущности, не злой.
