Через сутки австрийцы отошли уже без боя в виду неудачи под Влостовым, причем всех наших лежачих раненых оставили частью в Сандомире, частью разбросанными по деревням вблизи от поля сражения. Впрочем, и вообще австрийцы, видимо, не справлялись с эвакуацией раненых: например, в Опатове они тоже оставили много раненых, в числе коих были и многие наши раненые, оставленные на поле сражения 20-го октября. Что касается до Гильчевского, то он после этого инцидента был отставлен от должности, и против него было возбуждено следствие, которое, однако, окончилось для него вполне благополучно, ибо весной 1915 r. он уже командовал вновь ополченской бригадой, вскоре превращенной в дивизию в составе той же 9-й армии. Через год под командой все того же Гильчевекого эта дивизия блестяще действовала во время Брусиловского наступления в мае 1916 г., причем имя Гильчевского, получившего за эти бои Георгиевский крест, цитировалось с большими похвалами. Беда его была та, что в начале войны он не отказывался от спиртных напитков.[42]
В Островце мы пробыли очень недолго: армия все продвигалась вперед, и штаб решил двигаться дальше. Однако перед уходом отсюда было необходимо выяснить, куда направить и какое из учреждений Красного Креста, приданных не корпусам, а армии. Генерал Гулевич, к которому я сперва обратился, заверил меня, что к 26-му октября вся линия до Келец будет восстановлена и в соответствии с сим и дал различные указания. Совершенно случайно, сразу после этого я встретил на его прогулке нового генерал-квартирмейстера армии полковника Н. Н. Головина, с которым я пошел, и в разговоре совсем случайно узнал от него, что Гулевич ошибается не менее, чем на неделю и что посему все мои планы приходится менять. При этом мне был дан совет лучше к Гулевичу за сведениями не обращаться, ибо, будучи человеком весьма способным, он вместе с тем не любил заниматься мелочами и, если ему приходилось иметь с ними дело, то часто в них путался.
Я должен здесь остановиться попутно на личности Н. Н. Головина, с которым мне пришлось встречаться в 9-й армии в течение 8-ми месяцев и о котором мне, кроме хорошего ничего сказать не приходится. Выше я уже упоминал о нем, говоря о генерале Янушкевиче, из-за которого он должен был оставить профессуру в Военной Академии. В своих лекциях Головин, вразрез с господствующими у нас издавна и считавшимися непоколебимыми положениями, рекомендовал введение у нас ряда новшеств в организации штабной службы, которые он позаимствовал из французской армии. Та к как прямое давления на Головина было неудобным, то Янушкевич предпочел обходной путь, а именно — предъявление Головину требования, чтобы он представлял ему, Янушкевичу, на цензуру все свои печатные работы. В ответ на это Головин подал прошение об увольнении от профессуры, и был назначен командиром Финляндского драгунского полка, откуда в первые дни войны был переведен на ту же должность в Гродненский Гусарский полк, а отсюда через два месяца попал в штаб 9-й армии.
Со времени занятия им этой должности я обычно от него и получал все необходимые мне сведения, причем должен отметить, что он удивительно умел это делать, не открывая того, что действительно являлось военным секретом. У нас, к сожалению, в деле хранения военных тайн всегда впадали, как и во многом другом, в крайности: во время японской войны наша безграничная откровенность, слишком поздно понятая, обошлась нам очень и очень дорого, и потому вполне естественно, что теперь были приняты меры к безусловному сохранению тайны. Но, увы, все тайное и теперь очень быстро становилось явным, главным образом, конечно, благодаря нашей распущенности. Раза два видел я, например, одного военного цензора и этого было достаточно, чтобы получить от него на веру несколько его штемпелей на пустые конверты, к чему он только присовокупил «прошу не упоминать в письмах никаких имен». Все переброски войск являлись, конечно, главной военной тайной, но достаточно бывало проехать несколько верст в простых пассажирских поездах, чтобы от попутчиков узнать всю картину расположения или переброски армий. В результате всего этого, как бы секретно что-нибудь не предпринималось, уже в ближайшие дни все эти планы становились известными, особенно начиная с 1916 г., когда для подготовки наступления стали требоваться значительно большие массы артиллерии и всяких боевых запасов и сосредоточить их тайно было совершенно невозможно.
