Итак, по совету с Головиным и Энгельке я дал указания, куда какому из учреждений Креста идти и затем следом за штабом армии отправился со своим управлением в Сташов, где мы устроились на квартире у местного аптекаря. Как и все польские маленькие городки, Сташов ничем не отличался, кроме грязи и большого количества евреев. Пробыли мы в нем всего несколько дней, и пребывание наше здесь не отличалось бы ничем от серых дней в других местечках, если бы мы тут не получили первого предупреждения и притом грозного, по части холеры: в течение двух дней заболело ею более 15 солдат одной из хлебопекарен, и один из них умер. Все необходимые меры были приняты, хлебопекарня была закрыта и части, бравшие из нее за последнее время хлеб, были предупреждены, но к счастью все ограничилось этой вспышкой и пока новых случаев более не было. Но этот инцидент, вместе с теми больными, которых я видел в Сандомире, заставили ожидать более серьезных вспышек. В Сташове часть этих больных была принята 2-м Александринским подвижным лазаретом, пришедшим сюда из Опатова. В Сташове я видел в этом лазарете интересного больного, подростка-гимназиста, работавшего в качестве нашего шпиона; по его утверждению, он неоднократно бывал в тылу у австрийцев, а так как он был принят в лазарет из штаба армии, то весьма вероятно, что его утверждения были истинны.
Спрашивается, каким же образом он пробирался и через наши, и через австрийские линии? Тут мы подходим к самому больному вопросу разведки и контрразведки, к своего рода «провокации», о которой всегда так много говорилось в борьбе нашего старого правительства с тайными революционными группами. По-видимому, большинство шпионов работало на два фронта, доставляя сведения и нам, и нашим врагам. Причем задача нашей разведки заключалась в том, чтобы наладить дело так, чтобы шпионы давали неприятелю только те или другие неважные сведения, которые им указывались нашим штабом, нам же сообщали все, что они видели или узнавали у неприятеля. Иногда это удавалось, и тогда эти шпионы особенно ценились, иногда же, наоборот, шпион оказывался работающим, главным образом, на противника, и тогда его вешали.
У нас много говорилось про шпионаж местных евреев в пользу неприятеля и про то, что масса их была за это преступление осуждена. И, действительно, уже в 20-х числах октября мне говорили в штабе Гвардейского корпуса, что только в этом корпусе было к тому времени повешено 17 шпионов, сплошь евреев. Их же обвиняли и в умышленной порче наших телеграфов и телефонов, так что для них даже одно время была установлена своего рода повинность по охране телеграфных и телефонных линий, выполнение которой обеспечивалось заложниками, забираемыми из числа наиболее видных местных евреев. Обычно с наступлением вечера по всем дорогам и по полям размещались они группами по 2–3 человека, вооруженные дубинами, и охраняли провода от покушений. Впрочем, как и многое другое, эти измышления продержались недолго, и уже месяца через 2 эти своеобразные караулы исчезли. Как бы то ни было, однако, в армии в то время твердо держалось убеждение, что шпионаж держится, главным образом, евреями, и посему отношение к ним в то время было в ней весьма враждебное.
Разбираясь теперь, когда со времени начала войны прошло уже 4 года, во всех этих обвинениях, я не решусь, однако, так решительно бросить за все эти факты камень в еврейство. Несомненно, что наиболее подходящим для совращения в шпионаж являлся элемент наиболее нуждающийся, а таковым был городской пролетариат, в Польше сплошь еврейский. Притом же это был элемент более развитой и толковый, чем польское крестьянство в массе своей и необразованное, и неразвитое. Этим объясняется, что именно еврейская голытьба и давала такое количество шпионов, а то отношение к еврейству, которое тогда существовало в России, конечно, не могло повлиять в этом отношении задерживающим образом. Впрочем, для установления истины нужно отметить, что и наши шпионы, или как их официально называли — агенты, тоже почти сплошь набирались из числа евреев: словом, если они служили неприятелю, то служили и нам, не проявляя, таким образом, особенного пристрастия к немцам, а лишь ища возможно большего заработка.
