Все было сделано быстро. В Галицию были направлены поезда Шабельского и Офросимова. К последнему была придана временно часть Склада. Простившись с отрядами, которые оставались, и с штабом 25-го корпуса, мы двинулись на Радом. Отсюда, переговорив с Н. И. Антоновым, которому я передал все, касающееся учреждений, оставшихся с 25-м корпусом и имущества, мы понеслись далее — через Зволень и Новую Александрию — район, покрывавшийся теперь целой сетью укреплений, входящих в состав Ивангородской укрепленной позиции. Не знаю, почему, но особого доверия они мне не внушали, несмотря на общепризнанную талантливость их строителя генерала Шварца. Как потом оказалось, мое предчувствие меня не обмануло — Ивангород был нами оставлен без боя.
К вечеру мы были в Люблине, где тогда находилось управление Главноуполномоченного Юго-Западного фронта Иваницкого, с которым мне нужно было столковаться об условиях работы в новой обстановке и местности. Уже в январе я был в Люблине, и тогда познакомился впервые с высшими чинами этого Управления. Кроме Алексинского, в числе их был В. Ф. Романов, вице-директор одного из департаментов Министерства земледелия (здесь — в должности начальника канцелярии Иваницкого и позднее его помощника), прекрасный работник, долго выдерживавший нелегкий характер своего начальника; Резниченко — чиновник Переселенческого Управления, а ныне заведующий хозяйственной частью, и В. Д. Евреинов, управляющий Складом, в мирное время управляющий Церемониальной частью, известный деятель по трудовой помощи при народных бедствиях. Непосредственными помощниками Иваницкого были член Гос. Думы Н. А. Хомяков, гр. И. И. Капнист и П. А. Демидов. Ни один из них роли в Управлении, впрочем, не играл. В январе у меня были длинные и горячие споры с Иваницким о роли подвижных лазаретов. При них присутствовали все высшие чины Управления, все время упорно молчавшие. Закончились они тем, что Иваницкий, не переубедив меня (он был против системы придания подвижных лазаретов корпусам, которой я придерживался), приказал мне на будущее время от неё отказаться, на что я мог ответить только: «Слушаюсь». В феврале Иваницкого я в Люблине не застал, и посему все переговоры в Управлении закончились быстро и к обоюдному удовольствию.
На следующий день рано утром выехали мы на Львов через Замостье и Раву Русску. Уже некоторое время стояли небольшие морозы, но снега не было, и ехать было очень легко и приятно. Интересного по дороге не было ничего, кроме цитадели упраздненной Замостьской крепости. Уже перед самим Львовом были горы с укреплениями на них, казавшиеся в наступающих сумерках значительно более высокими, чем они были в действительности. Въезжал я во Львов с большим интересом, почти волнением: в то время верилось, что этот старинный русский край станет окончательно нашим, и что нам не придется больше с ним расставаться. Устроились мы в одной из лучших гостиниц города, и в ресторане её я встретил Головина, осведомившего меня с последними данными о боевом положении на будущем фронте армии. Его сообщение было, как всегда, очень ярким.
На следующий день отправился я к Н. А. Хомякову, помощнику главноуполномоченного по Львовскому району. Впечатление, вынесенное от разговора с ним и с его сослуживцами было прямо удручающим — полное незнание обстановки на фронте и даже нежелание постараться ознакомиться с нею. С Хомяковым я был знаком по 3-й и 4-й Гос. Думам, знал его за хорошего порядочного человека, но и за редкого сибарита, но мне казалось, что на войне все, и он в том числе, должны были бы от этого безразличия ко всему отказаться, но этого в действительности не было. Приятное впечатление оставил у меня лишь разговор с М. И. Терещенко, который тогда заведовал Львовским отделением Склада Кр. Креста. Быстро столковались мы с ним о способах пополнения моего отделения; меня удивило только, что и ему боевая обстановка была совершенно незнакома.
