В доме Управления на камине стояли часы под бронзу с аляповатым рисунком над циферблатом, изображавшим взятие французами Малахова Кургана. Как-то к нам зашел генерал Заиончковский, увидел эти часы и сразу отдал распоряжение забрать их с собой в случае нашего нового отсюда отхода — генерал был главным работником по устройству Севастопольского музея, и он решил направить туда эти часы. Часы эти были вывезены (даже с неприятностями из-за них с хозяйкой дома, откуда-то взявшейся в последнюю минуту), но можно сомневаться, чтобы они достигли когда-либо Севастополя. Население города, большею частью еврейское, относилось к нам по внешности безразлично, но симпатизировать нам не могло, ибо с приходом нашим оно лишилось почти всяких заработков. В частности, этой причиной объясняется очень сильный рост проституции.
У нас было очень распространено, особенно в левых кругах, мнение, что в Галиции с самого начала мы стали русифицировать население и переводить его насильно в православие. Винили в этом обычно Галицийского генерал-губернатора гр. Г. А. Бобринского и архиепископа Евлогия[46]. Лично я за 4 месяца пребывания в Галиции ни того, ни другого не видел, а позднее, в беженстве, я познакомился с воспоминаниями заменившего гр. Бобринского при Временном Правительстве русского украинца Дорошенко. Порицая деятельность в Галиции наших военных властей, он, вместе с тем, признает, что со стороны гр. Бобринского были проявлены и такт, и благородство, и полное желание сгладить все больные стороны военной оккупации. Нельзя, однако, не признать, что со стороны подчиненных генерал-губернатору второстепенных чинов допускались, по-видимому, подчас различные злоупотребления. При занятии Галиции пришлось спешить с замещением всех должностей по полиции, людей же под рукой не было. Тогда было предписано губернаторам Европейской России срочно командировать каждому в распоряжение гр. Бобринского определенное число чинов полиции. Весьма понятно, хотя и не особенно похвально, что командировали далеко не всегда лучших, и посему не удивительно, что скоро начались разговоры о злоупотреблениях некоторых из них.
Мне не приходилось лично иметь дело с этими господами, и посему только раз мне определенно указали на непорядки у Бучачского уездного начальника, который вскоре и был сменен. Заменил его делопроизводитель Канцелярии Гос. Думы гр. Кронгельм. По-видимому, вообще Бобринский старался подобрать состав подчиненных возможно лучший — в одном из уездов около Тарнополя уездным начальником, например, был гр. Белевский, сын вел. князя Алексея Александровича (о нем, впрочем, отзывались, как о человеке несколько шалом). Трудно сказать мне что-либо об отношении местного населения к нашим администраторам. В Бучаче много говорили про ухаживание местного магната гр. Потоцкого за дочками вышеупомянутого уездного начальника, но это, конечно, факт единичный, а масса населения из бегала общения с русскими. Впрочем, в нас они все-таки видели, по-видимому, чужих, пришедших ненадолго. Наши деньги шли вообще всюду, но в более глухих деревнях в горах, где я, между прочим, вполне свободно говорил с крестьянами по-русски, случалось, что просили вместо рублей дать им кроны, называя их «нашими» деньгами, и говорили про «нашего» кайзера Франца-Иосифа. Еще больше нападок раздавалось на архиепископа Евлогия и на «воинствующее православие».
Не могу судить о северной Галиции (район около Брод), которого я совершенно не знал и где, говорят, были случаи перехода в православие целых деревень. Но что касается до Станиславовского и Тарнопольского краев, то не только никакого принуждения к переходу униатов в православие я не видел, но даже и вообще пропаганды последнего не было, уже хотя бы потому, что и духовенства-то нашего, кроме полковых священников, здесь не было. Думается мне, что скорее всего около Брод имел место чисто стихийный порыв населения объединиться с русским народом и в области веры, подобно тому порыву, который мы видели через несколько лет в Прикарпатской Руси, уже под чешской властью. Не было здесь ни «царизма», ни «Евлогия», ни «воинствующего православия», а тем не менее серые русские горцы-мужики также бросали своих бискупов и ксендзов и тысячами принимали православие. Лишь однажды за все время в Станиславове я был удивлен тем, что в одной из униатских церквей я застал православное богослужение, отправляемое военным священником при хоре русских певчих; не знаю, как относилось к этому местное униатское население, но слышал, что наше церковное пение здесь очень понравилось. До войны здесь придерживались исключительно старинных церковных напевов, и даже Бортнянский явился здесь новшеством.
