Последним упомяну я князя П. П. Голицына, тогда Новгородского уездного предводителя дворянства, человека удивительно привлекательного и глубокой порядочности, который в Новгороде пользовался исключительной популярностью. Женат он был на А. Н. Мещерской, сестре княгини Васильчиковой, женщине очень скромной и достойной, которую все глубоко уважали. Голицыну принадлежало около станции Ушаки громадное имение Марьино, если не ошибаюсь в 14 000 десятин, которое, однако, только окупало расходы по своему содержанию. Других средств у Голицыных не было, и по мере того, как семья его увеличивалась, жить ему становилось все труднее. Поэтому, когда он был выбран губернским предводителем, что требовало значительных расходов, ему стали помогать богатые родственники. В день серебряной свадьбы Голицыных я был у них в Марьине, где из громадного дворца их оставалась только половина — другая сгорела за несколько лет до того, и у них не было средств восстановить его. Один из предков Павла Павловича был известным министром Александра I, и в Марьине показывали ряд вещей, связанных с памятью этого государя. В 1906 году Голицын был выбран от дворянства членом Государственного Совета, где тоже пользовался общей симпатией, но роли не играл. В 1912 году он начал худеть и хворать, оказался у него рак, и весной 1913 года он умер. Быть может, ему я обязан, более, чем кому-либо другому, примером и советом, а при первом моем избрании в члены Государственной Думы и помощью. Должен сказать, что, хотя он и не был светилом, но если бы в среде дореволюционного правящего класса было больше людей морально и по такту подходивших к Голицыну, многие ошибки могли бы быть предупреждены.
Вскоре после этой поездки в Новгород мне пришлось поехать туда вторично, уже по делам службы, в качестве сословного представителя на выездную сессию Судебной Палаты, по делу о растрате в Старорусском Городском банке. Проворовался в нем бухгалтер, принимавший по знакомству разные взносы, но не сдававший их в кассу, а правление, тоже сидевшее на скамье подсудимых, обвиняли в бездействии власти. Суду Судебной Палаты с сословными представителями (предводитель дворянства, городской голова и волостной старшина) подлежали тогда дела о государственных и служебных преступлениях. Первоначально они судились присяжными, но потом частые оправдания по этим делам привели власть к мысли о передаче их в судилище особого состава. Слабость репрессии присяжными и вообще привела к мысли об установлении чего-то вроде немецкого суда шеффенов. Сторонником вообще замены присяжных шеффенами был тогдашний министр юстиции Муравьев, но это не встретило поддержки со стороны большинства судебных деятелей. Утверждение о чрезмерной снисходительности присяжных, впрочем, по-видимому, не подтверждалось статистикой, и мои личные впечатления (позднее в качестве почетного мирового судьи мне не раз пришлось заседать в суде присяжных) были, что коренные судьи были гораздо более снисходительны, чем народные.
Заседать в Судебной Палате мне пришлось через несколько месяцев всего после того, что я ушел из кандидатов на судебные должности, и я был поражен, что кроме председателя ее — Геракова — все остальные члены Палаты оказались совершенно несведущими в уголовных вопросах: все они были цивилисты и оправдывали парадоксальное суждение о юристах Пахмана, выше мною приведенное. Когда я высказал мнение, что растрата бухгалтера имела не служебный, а частный характер, Гераков это принял, а остальные ни слова не сказали даже. И по остальным вопросам также все было решено Гераковым и мною.
