Заменил его гвардеец Курганович, сильно подтянувший полк во всех отношениях — и в строевом, и в хозяйственном. В общем, у меня осталось о Вильманстрандском полку очень хорошее впечатление, но, конечно, за почти 20 лет, что я мог наблюдать его, в среде его офицеров попадались отрицательные типы, и большинство из них относились как раз к периоду Вишнякова. Поэтому Кургановичу и пришлось в ряде случаев быть очень крутым. Одна из его жертв даже покушалась на самоубийство, а несколько человек должны были уйти в запас. Кстати, отмечу здесь, что зачисление в запас таких лиц сказалось на армии впоследствии весьма отрицательно. Вся дрянь, которая обнаружилась в войсках и которая из них выбрасывалась, в Японскую войну была призвана в строй, и этим образом как бы реабилитировалась.
В числе удаленных Кургановичем был, например, один поручик, продававший в лавки муку полковой хлебопекарни. В японскую войну он был призван, легко ранен и после этого назначен делопроизводителем воинского начальника, где снова пользовался своим положением. Сам Курганович пошел на Японскую войну начальником дивизии, но славы не приобрел и, кажется, был отставлен от этой должности. Заменил его в полку полковник Сивицкий, когда-то при взрыве в Зимнем дворце бывший младшим офицером в караульной роте Финляндского полка и раненый тогда. Человек, в общем, бесцветный, он повел полк на Японскую войну, и был легко ранен на Шахе. Как военный, и он оставил в полку неблестящую память. Позднее, в Государственной Думе, мне пришлось иметь стычку с Коковцовым по поводу Отдельного Корпуса Пограничной Стражи, подчиненного Министерству финансов и охранявшего Китайско-Восточную железную дорогу. Командир его, генерал Мартынов, способный, но далеко не идеальный человек, был удален с этой должности, и передал тогда Гучкову ряд документов, компрометирующих его бывших сослуживцев, причем Сивицкий, бывший тогда помощником Мартынова и заведовавший хозяйственной частью корпуса, оказался в числе наиболее скомпрометированных.
Последним командиром, которого я знал в Старой Руссе, был Киселевский. Его я встретил в 1915 году на войне командиром одной из гренадерских дивизий: когда я его встретил там в первый раз, мне рассказали, что во время отхода из Польши ему пришлось самому дать артиллерии приказ уничтожить принадлежавшую ему усадьбу, в которой он вырос. Из всех командиров Вильманстрандского полка за это время это был самый симпатичный.
Полк придавал Старой Руссе большое оживление. Зимой его офицерское собрание было главным центром, где собиралась молодежь и где можно было скромно и прилично провести время. В царские дни много народа собиралось к собору, где происходил парад. Посейчас у меня в памяти остался старый барабанщик, еврей (фамилии его я не помню) с характерной черной бородой с проседью, шедший перед полком с важностью, точно он им командует. Серьезный вид был также у капельмейстера чеха Козела, и не менее серьезный у проходивших перед командиром рот, старавшихся не потерять равнения. В среде офицеров помню поручика Узенького, поступившего в полк по призыву, бывшего в нем фельдфебелем и затем прошедшего юнкерское училище. Предельный возраст настиг его поручиком, и он несколько лет работал затем мельником. Когда полк пошел на Японскую войну, он просил об определении его вновь в строй, но я не уверен, что это было сделано. Привожу здесь имя одного Узенького, но знаю, что в каждом полку было много таких офицеров, и в Вильманстрандском полку я многих знал из них, которые смотрели на него, как на свою семью и которыми полк имел все основания гордиться. С другой стороны, не могу не отметить известного недоверия к офицерам — не русским; уже после Японской войны я слышал рассказ одного Рамушевского запасного, как под Мукденом его ротный командир поляк Володзько якобы хотел передаться японцам. Володзько вывел роту из почти полного окружения благополучно, но чуть не на сутки позже других, ибо приказ об отходе до него своевременно не дошел; однако, этого запоздания было достаточно, чтобы заподозрить с его стороны измену.
