В августе Евсеев вошел в состав правительства Лианозова, и тогда его заменил член управы Ионов. Редко мне приходилось видеть человека, распоряжавшегося с таким уменьем и спокойствием в трудные октябрьские и ноябрьские дни, как этот простой, но умный русский крестьянин-мельник. Составить городскую управу было в Ямбурге труднее: никто из горожан баллотироваться в нее не захотел, и, насколько мне помнится, она была составлена приказом коменданта в составе 3-х последних городских голов. Впрочем, и хозяйство-то городское в этом мертвом городке было ничтожным, и, кроме содержания самой управы, сводилось только к содержанию одной пожарной команды. Внешне город совсем не пострадал, и следом большевиков остался лишь белый пьедестал памятника Марксу, но бедность и нужда были в Ямбурге такие же, как в Гдове и Пскове.
О политических и социальных взглядах ямбургских крестьян того периода дает представление постановление земского собрания, согласно которому имения отсутствующих помещиков были взяты в управление земства до их возвращения. Кажется, и здесь, как и в Гдовском уезде, усадьбы в общем до 1919 г. уцелели и были большею частью уничтожены лишь во время последующих боев. Отношения к помещикам здесь не имели, как и вообще на Севере, где крестьяне интересовались больше лесом, чем пахотною землею, того враждебного отношения, как в центральной России. В Ямбургском уезде, по подсчетам местных деятелей, было убито до прихода белых около 100 человек, и в числе их помещиков было всего два. Один из них, князь Оболенский, был всеми уважаемым старым либеральным деятелем губернского земства, другой пострадал, кажется, за то, что был раньше земским начальником. Не было в уезде расстрелянных из числа духовенства.
Узнал я в Ямбурге про недовольство эксцессами белых. Оказалось, что в одной деревне перепороли всех девушек, записавшихся после убеждения стоявших у них авиаторов в коммунистки. Недовольны были самовольными реквизициями отдельных частей. Расстрелы, наоборот, массовых жалоб не вызывали, хотя из расспросов коменданта я узнал, что расстреляно было по приговорам военно-полевых судов до 100 человек. «А без суда не расстреливали?», — спросил я Бибикова. «Нет», — был ответ, — «А, впрочем, одного я расстрелял и без суда, но это был китаец, признавшийся, что он получал по 100 руб. за каждое убийство. Не стоило было и тратить времени на суд». Один из этих расстрелов «по суду» привел, однако, самого Бибикова под следствие. Обвинялся управляющий имением графа Сиверса и один из его работников в растрате имущества имения. Собственника имения налицо не было, и никаких жалоб он никому не приносил. Обвиняемые объяснили, что имущество было ими продано для поддержания имения. Ввиду этого суд обвиняемых оправдал за отсутствием состава преступления. На приговоре суда Бибиков положил резолюцию: «С мнением суда не согласен. Повесить обоих», — что и было исполнено. Этот печальный процесс был использован большевиками как средство агитации против белых, но на настроение населения, кажется, не повлиял. В Ямбурге первые смертные приговоры были исполнены публично, но в виду дурного влияния на психику населения позднее исполнялись в тюрьме.
Из Ямбурга я вернулся тогда в Нарву в вагоне Родзянко и на его же автомобиле был довезен домой. Проезд с командующим армией имел значение, ибо и днем, и особенно ночью в Нарве в разных местах проверялись документы, спрашивался и пропуск. Спрашивали его и у Родзянко, но он очень добродушно отправлял спрашивавших к их мамаше и проезжал далее. Этому примеру следовали и состоявшие при Родзянко лица, но без его добродушия, и вызывали против штаба несомненное озлобление, которое и выразилось в конце августа в предъявлении Юденичу высшими чинами армии требования об удалении из армии «безответственных советников» и его, и Родзянко. Первым ушел тогда от Родзянко Пермикин, успевший стать уже «генералом для поручений», хотя и налагал на штаб очень темное пятно.
