Псков производил впечатление грязи и запустения, начиная с вокзала, загаженного и с выбитыми стеклами. Около вокзала виднелась разрушенная тюрьма. Далее, на идущем от станции бульваре, стояла в стороне статуя Александра II, снятая с пьедестала, с отбитой головой и с дырой в мантии. Улицы были грязноваты, на рынке пусто — очень немного крестьян и несколько интеллигентов, продающих из нужды разное имущество. Крестьяне дорожились, а интеллигенты продавали свои вещи за гроши. Большинство магазинов было закрыто, а открытые торговали разным случайным товаром. Мосты через Великую были взорваны, и ремонт шоссейного даже не производился. В общем, по сравнению с Псковом, каким я его видел в 1913 г., он представлял жалкую картину. Местный уполномоченный по продовольствию устроил меня в квартире одной своей знакомой. Здесь было чисто, и меня могли накормить. В квартире была почти вся ее обстановка. При большевиках мебель постоянно перемещалась из одного места в другое, однако, после их ухода собственники ее быстро сумели в ней разобраться. Пропало ее сравнительно немного. Гораздо труднее было разобраться в книгах. Все библиотеки, в том числе и частные, были национализированы. Для разборки их была назначена особая комиссия, которая продолжала еще тогда работать. Пришлось мне, между прочим, зайти в дом Дворянского Собрания, кажется в Земскую управу, и здесь я узнал, что, например, вся обстановка квартиры губернского предводителя дворянства осталась совершенно нетронутой, очевидно, для каких-нибудь властей.
Балаховича я не повидал: он был болен испанкой и никого не принимал. Однако наслышался о нем достаточно. С одной стороны его всесторонне восхвалял в своей газетке уже упомянутый мною Иванов. Особенно противополагался «демократизм» Балаховича реакционным тенденциям штаба Родзянко. С другой стороны, однако, в населении, принявшем белых с распростертыми объятиями, раздавались уже громко голоса осуждения по адресу и самого Балаховича, и заведенных им порядков. Негодование многих вызывала особенно жестокость «балаховцев». По вступлении их в Псков, обвиненные в большевизме казнились массами. Вешали их на уличных электрических фонарях, иногда по два сразу. Один мой знакомый, открыв утром уличную дверь, увидел висящего на подъезде большевика. Смертные казни производились постоянно даже и далее: мне советовали пойти днем на конную площадь, где почти ежедневно производились повешения, очень часто в присутствии Балаховича и всегда большой толпы народа. Рассказывали мне (я не последовал совету пойти туда), что обычно казнимый сам надевал петлю, крестился на Св. Троицу и сам прыгал со скамейки. Крестились почти все с тех пор, как Балахович помиловал одного перекрестившегося при нем (значит — совесть есть).
Я возвращался из Пскова с американцами — представителями кинематографической фирмы, страшно довольными, что им удалось снять сцену повешения на конной площади. Не думаю, чтобы этот фильм, который, впрочем, кажется, нигде не разрешили показывать, мог послужить популяризации белого движения. Примеру старших следовали и дети, занимаясь повешением собак и кошек. Огрубение нравов дошло до того, что сельские сходы стали составлять приговоры, прося о повешении того или другого своего порочного односельчанина, подобно тому, как раньше они просили об их ссылке. Уверяли меня даже, что был случай, когда трое сыновей просили штаб отряда повесить их отца.
Если злоупотребления смертной казнью возмущали нравственное чувство сравнительно немногих, то гораздо более широко распространилось недовольство разными поборами «балаховцев». Позднее за них был привлечен к уголовной ответственности псковской комендант. Жаловались на него почти все псковичи, с коими я говорил, выражались же они в старых проявлениях злоупотреблений, но только в более грубых и откровенных формах. Не желавшие платить подвергались аресту. Жаловаться было страшно, ибо было очень легко быть самому в отместку обвиненным в сношениях с большевиками. Рассказывали, что вымогательством у родственников обвиняемых занимался председатель отрядного суда, военный юрист Энгельгардт, также привлеченный за это по приказанию Юденича к суду, но бежавший в Эстонию и там скрывавшийся до ликвидации белого движения. В его оправдание лишь говорили, что у него был прогрессивный паралич. Я уже говорил, что эстонцы особенно благоволили к Балаховичу. Со своей стороны и он всегда помогал им. В Пскове он, например, разрешал им скупать и вывозить лён, которым армия особенно дорожила, ибо это был главный продукт для получения валюты, который эстонцы у нее перехватывали, расплачиваясь с населением за него рублями, а в лучшем случае — своими марками. Лён не вывозился из Псковского района уже два года, и запасы его у крестьян были довольно значительны. Понятно поэтому, какой вред наносился этим вывозом льна финансам армии.
