Ездил я к Палену безо всякой охраны и без оружия с одним, тоже безоружным, спутником. Нужно отметить, что за все это время общая преступность была исключительно низка. Лишь позднее, в сентябре, имело место убийство с целью грабежа одного из лесничих Ямбургского уезда, но и то убийцами оказались эстонские солдаты.
После разговоров о большевизме и войне меня перенесли в совсем другую эпоху рассказы о том, как в одном из сел, через которые мы проезжали, крестьяне все еще работали «по колоколу». Рано утром по удару колокола начинают работы и по другим ударам прерывают и кончают их. Никто не смеет самостоятельно без других начинать работу в поле, будь то вспашка его, сенокос или уборка хлеба. Объясняли мне, что «боятся мужики друг друга, и не пускают никого одного в поле».
Вернувшись от Палена в Нарву, я нашел здесь напряженное ожидание, чем кончатся в Ревеле переговоры о сформировании Северо-Западного правительства. В эмиграции часто писалось о том, как английский генерал Марч, вызвав группу русских общественных деятелей из Пскова, Гельсингфорса, Ревеля и Нарвы и сказав им небольшую речь о необходимости объединения всех русских организаций и соглашения с эстонцами, прочел список предлагаемых им кандидатов в состав правительства, после чего, дав 40 минут на обсуждение его предложения, удалился. Кто внушил Марчу эту бесцеремонную выходку, неизвестно, но определенно указывали, что за несколько дней до этого он ездил в Псков, где имел разговоры с Балаховичем. Все время вертелся около него Иванов. В числе вызванных не было ни Юденича, ни Родзянко. Приехавший же вместе с другими членами совещания при Юдениче, но Марчем не приглашенный, Кузьмин-Караваев, был им очень резко удален. Созванные Марчем лица знали друг друга очень мало, и вполне естественно в 40 минут столковаться не могли.
Поэтому, по возвращении Марча, от имени собравшихся генерал Суворов заявил ему, что они просят дать им отсрочку. В результате правительство было сформировано через 2 или 3 дня. Решительно отказался войти в него один генерал Суворов. Карташев сперва согласился войти в состав правительства, но сряду отказался, и в работе правительства участия не принимал. Юденич вошел в него в качестве военного министра, но продолжал действовать совершенно самостоятельно и с правительством не считался. Председателем Совета Министров и министром Иностранных дел и финансов оказался Лианозов, крупный нефтепромышленник, политикой раньше не занимавшийся. Это был человек умный и очень осторожный, умело лавировавший между различными течениями и вынесший свое имя чистым из этого неудачного изобретения генерала Марча. В Нарве высказывалось предположение, что он согласился войти в состав правительства только по просьбе остальных членов совещания при Юдениче.
В действительности иностранными делами продолжал ведать К. Крузенштерн, переименованный теперь в товарищи министра. Александров стал министром внутренних дел, но уже через неделю ушел в отставку и уехал в Финляндию. На мой вопрос о причинах его ухода, он ответил мне, что не желает скомпрометировать свое, хотя и маленькое, но до сих пор честное имя (он имел в виду заказы, сделанные Маргулиесом и вызвавшие очень критическое к себе отношение). Его заменил временно министр юстиции Кедрин, пока в конце октября не был назначен министром внутренних дел Евсеев, до того бывший министром исповеданий. Кедрин, несмотря на свои преклонные годы и больное сердце, сведшее его вскоре в могилу, обладал прежней юношеской энергией и удивительной чистотой души. Дел ведомства он совершенно не знал, и поэтому наиболее серьезные вопросы лежали у него без движения, например, об организации полиции и о местном самоуправлении. Не было у Евгения Ивановича, всегда находившегося ранее в Петербургской Городской Думе в оппозиции, административного опыта, а также и знания деревни, почему мне часто приходилось спорить с ним по самым различным вопросам, но по существу дела мне не приходилось обычно расходиться с ним во взглядах. В составе правительства Кедрин чувствовал себя не по себе. Его возмущало отношение к правительству Юденича и вообще военных властей, не сочувствовал он легкомыслию Маргулиеса и побаивался все время, как бы не подвели другие министры-социалисты.
Столь же хорошие отношения продолжали у меня оставаться с Евсеевым. У него было как раз то, чего не было у Кедрина — и знание деревни, и известный административный опыт. Если к этому прибавить его редкую чистоту души, то понятно, что работать с ним было удивительно легко. Евсеев кончил только Учительскую Семинарию и прекрасно сознавал недостаточность своего образования — раза два он мне говорил про это, подчеркивая, что высшее образование облегчает мне быстрое усвоение многих вопросов.
