Немало разговоров вызвала деятельность Петроградского гласного присяжного поверенного Маргулиеса, назначенного сразу министром торговли и промышленности, снабжений и народного здравия. Человек весьма экспансивный и весьма легко говорящий, он, по-видимому, часто поступал под влиянием первых импульсов, что вызывало нарекания на него как со стороны его сотоварищей по кабинету, так и вообще русских кругов. Кто-то пустил еще вдобавок слух, что у него были крупные недоразумения в Одессе, в период гражданской войны, и в результате отношение к нему военных кругов было враждебное. Теперь, когда все более или менее выяснилось, по-видимому, можно сказать, что за Одессу с белой стороны ничего вменять Маргулиесу не приходится, но остается обвинение, что его красноречие увлекало его подчас слишком далеко, особенно когда он являлся единоличным представителем правительства.
Из остальных министров особую группу составляли псковичи: министр продовольствия Эйшинский, народного просвещения — Эрн, Государственный контролер — Горн и министр земледелия — Богданов. Первый из них ранее инженер губернского земства, позднее ведал продовольственным отделом Городской управы. Кажется, он был народным социалистом. Роли он, вообще, как и большинство министров, не сыграл, ибо у него и объекта деятельности не было. Эрна, как мне говорили в Пскове, где он был директором не то гимназии, не то реального училища, очень уважали и выбрали председателем Городской Думы. Дела начального народного образования он совершенно не знал, да и вообще, по-видимому, в административных делах терялся, и все делал Тихоницкий, занявший у него место директора канцелярии. Я его видел всего раза два, и он произвел на меня впечатление божьей коровки. Государственный контролер Горн, ранее присяжный поверенный, более, кажется, сотрудничал в официальной газете, все время издававшейся под различными заглавиями под редакцией двух позднейших сменовеховцев — Кирдецова и Дюшена. Прямой работы у него не могло быть, ибо в армии был собственный контроль, который и поверял всю отчетность, и в том числе гражданских учреждений. Последний из министров-псковичей, Богданов, считался специалистом по земельному вопросу, ибо окончил курс землемерного училища, а, кроме того, был эсером. Этот совсем еще молодой человек осенью 1917-го года был выбран председателем сперва волостной управы, а затем, уже после большевистского переворота, и уездной земской управы, а, следовательно, был и общественным деятелем. В Северо-Западном правительстве он изображал крайний левый элемент.
Министр почт и телеграфов Филиппео в одной из ревельских газет был охарактеризован как «ревельский житель». Больше про него, пожалуй, трудно было что-либо сказать. Уже пожилой человек, добродушный и благожелательный ко всем, он был типом провинциального либерального обывателя, всем нам до революции хорошо знакомого. До революции он был подрядчиком по постройке в Ревеле казенных сооружений и многим особого доверия не внушал. Почта и телеграф были в ведении полковника Третьякова, и для Филиппео никакого дела не было. Ввиду этого, его деятельность сводилась к поездкам на фронт, раздаче подарков солдатам, а попутно и официальных газет правительства, которые военное начальство в войска не пропускало.
Наконец, в состав правительства вошел еще пресловутый Иванов, но лишь министром без портфеля. Против него были особенно все псковичи, знакомые с его деятельностью при Балаховиче и не желавшие сидеть с ним вместе. Ввиду настояний Марча, его пришлось оставить в списке, но портфеля он не получил, да и то пробыл министром всего около двух недель — после ареста штаба Балаховича он написал правительству резкое письмо, добавив, что после этого он не считает возможным оставаться в его составе. Прочие министры истолковали эту фразу, как прошение об отставке и постановили считать его уволенным от должности, кажется, к общему удовлетворению. Вскоре после этого в газетах появилось открытое письмо к Иванову полковника Валя, в котором он обвинялся на основании целого ряда фактов в том, что вся его работа была на пользу большевиков. Иванов на это письмо не ответил, а вскоре в газетах появилось сообщение, что он перешел через большевистский фронт.
Первым актом правительства было признать независимость Эстонии, на чем особенно настаивал Марч. Англичане обещали, что после этого сряду будет заключен союз с эстонцами, и они всеми силами примут участие в наступлении на Петроград. Дальнейшее показало, однако, что никакого союза заключено не было, и что в октябрьском наступлении эстонцы приняли очень слабое участие. В конце августа правительство издало декларацию, по которой государственная власть должна была быть создана на началах народовластия, путем созыва Учредительного собрания, избираемого путем четыреххвостки. Земля временно оставлялась за «земледельческим населением», и сделки на внегородские земли запрещались.
