В числе арестантов было около 20, коим грозила смертная казнь — на вид это были все совершенно неинтеллигентные люди. За несколько дней до моего проезда или через несколько после него, благодаря доносу одного из его участников, был обнаружен заговор, имевший целью освободить этих смертников, среди коих было несколько лиц, коими большевики дорожили. Предполагалось убить коменданта и начальника тюрьмы, обезоружить их команды и бежать с освобожденными через весь уезд по направлению на Струги-Белая. По дороге были для этого приготовлены в разных деревнях лошади. Некоторые из участников этого заговора были схвачены, но часть, и видимо большая, осталась необнаруженной. Этот заговор ясно показал, в какой ненадежной обстановке приходилось тогда всем работать даже в местах столь отдаленных в ту минуту от фронта. Тюрьмы заполнялись также арестованными за неисполнение обязательных постановлений.
В числе их оказалась в Гдовской тюрьме некая графиня Тизенгаузен, арестованная на 3 месяца за поручительство за двух большевиков, бежавших к красным. Странное на меня впечатление произвела эта особа, немолодая, сравнительно по тем временам недурно одетая и при скромной, в общем, манере держать себя, напоминавшая от времени до времени самых озлобленных пленных коммунистов. С вопросом о наложении административных взысканий мне пришлось потом ближе познакомиться, ибо эта обязанность перешла потом ко мне. В общем, мне пришлось применять эти полномочия весьма редко и по делам очень не интересным.
Был лишь один случай, который стоит отметить. Еще в мае сельский сход одной из деревень Гдовского уезда взял на поруки одного односельчанина-коммуниста. На приговоре общества имелась резолюция Родзянко: «Согласен, но если убежит, то вздернуть всех». Коммунист действительно убежал, и мне пришлось уже не «вздергивать» его односельчан, а подвергать их аресту, но и то дело осталось мною по существу неразрешенным до возвращения в этот район большевиков, ибо мне не были доставлены некоторые дополнительные сведения: большинство подписей было сделано за неграмотных, и я предложил Саломанову выяснить, кто из них действительно подписал приговор и подписавших арестовать на две недели.
Был я в Гдове и в Городской Управе, заполненной обстановкой, привезенной большевиками из чудного имения князя Салтыкова — Чернева. Тут же стояли неразобранные ящики с французскими и английскими книгами из этого же имения. Позднее в Ямбурге в управлении коменданта я опять видел сваленную в углу кучу книг, большей частью в старинных переплетах: взятые мною на удачу, оказались немецкими изданиями начала XVIII века. Я всегда любил книги, и мне прямо больно было видеть такое к ним отношение. Во всех управлениях мне попадались также кипы конфискованных большевистских брошюр. Производившие отобрание их очевидно часто не разбирались в том, что им попадалось под руку. Попало сюда и много изданий только потому, что они были послереволюционного периода. Мне попались, например, здесь несколько изданий комитета Гос. Думы и, между прочим, брошюра Родичева, доказывающая необходимость войны до победного конца.
В Гдове я нашел самостоятельно возникший и активно работающий «земельный отдел», в сущности — прежнюю землеустроительную комиссию. В него, кажется, в первое из всех белых учреждений, стали обращаться крестьяне. К сожалению, у меня не осталось черновика моего доклада по поводу деятельности этого отдела. У меня она вызвала тогда некоторые сомнения относительно ее правильности. Во всяком случае, она вызывалась самими добрыми намерениями и при спутанности земельных отношений, которые царили между крестьянами после революции, была необходима. Она указывала, вместе с тем, что, как природа не терпит пустоты, так и наша деревня не может обходиться без каких бы то ни было норм для урегулирования земельных отношений, причем всегда всюду находятся довольные и недовольные ими.
Из Гдова я направился на станцию Гостицы, где по телеграмме коменданта мне были приготовлены «лошади». Говоря проще, это были простые крестьянские клячи, запряженные в одноколые, или как их у нас в Новгородской губернии называли, «навозные» телеги. Лошади только под горку бежали рысцой, а то шли шагом, и в результате, нигде не задерживаясь и получая лошадей вне очереди, мне удалось развить среднюю скорость в 4 версты в час — обычно ездили по уезду еще медленнее. До штаба и обратно, до станции Пола, мне пришлось проехать около 120 верст, причем везли меня, сменяясь, более 10 крестьян, разных темпераментов и возрастов. Первый из них определил меня как земского доктора, против чего я не протестовал, ибо как такового меня меньше остерегались, и я мог проверить, таким образом, свои прежние наблюдения.
