Чтобы покончить с криминальной стороной дела, с которым меня свела здесь судьба, упомяну еще о двух преступлениях, которыми, впрочем, и исчерпывается весь их перечень, прошедший через мои руки. В одном случае волостной комендант, не добившийся взаимности понравившейся ему девицы, выпорол ее, за что Гдовский комендант и предал его суду. В другом случае шла речь о расстреле в Лужском уезде фельдшера штабом Конного полка, коим командовал младший Балахович. Об этом деле я знаю только по рассказу одного из моих сослуживцев, к которому обратилась жена фельдшера с жалобой, что «балаховцы» арестовали ее мужа, потребовали у него 500 рублей, а когда эта сумма не была им внесена, расстреляли его. При всей возмутительности этих случаев, при полной неорганизованности полицейской службы, следует все-таки признать, что в районе собственно армии (я не говорю про отряд Балаховича) их было не так много. А во второй половине лета, когда началась борьба с этими явлениями со стороны как военной, так и гражданской властей, их стало и совсем мало. А это дает мне основание сказать, что, в общем, в армии основы ее были здоровые и что, однако, благодаря некоторому попустительству, первоначально получился известный расцвет преступности, но все-таки по сравнению с тем, что было на Юге, положение было гораздо лучше.
Едва сформировалось правительство, как произошли печальные события в Пскове, вызвавшие его оставление. Как я уже говорил, деятельность Балаховича уже давно вызывала вполне понятные нарекания с самых различных сторон. Считаясь, однако, с его популярностью в его войсках, Юденич первоначально ограничился предъявлением ему требования об увольнении его начальника штаба полковника Стоякина. Балахович от этого уклонился, и тогда было решено направить в Псков, якобы для поддержки войск, выдерживавших около Пскова упорные бои, полки Талабский и Семеновский пехотные, а также и конно-егерский. В действительности командиру Талабского полка Пермикину было поручено арестовать Балаховича, его штаб и конвой. Операция эта была произведена вполне удачно, но Балахович бежал от доверившегося его честному слову вольноопределяющегося графа Шувалова[29] и скрылся к эстонцам.
Бои на русском участке фронта после ареста Балаховича шли вполне удачно, а население Пскова отнеслось к этому аресту сочувственно, но, тем не менее, через несколько дней, 25-го августа, эстонцы отошли на 20 верст и обнажили правый фланг русских войск, почему и русским пришлось очистить Псков. Причина отхода эстонцев точно неизвестна. Говорили, что он был вызван их недовольством по поводу ареста Балаховича, но, кажется, вернее было, что оно было вызвано самовольным уходом с фронта одного из их пехотных полков, коммунистически настроенного. Несмотря на всю неожиданность этого отхода, удалось эвакуировать из Пскова все учреждения и все казенное имущество. Лишь на станции пришлось бросить один испорченный паровоз. Ушли с армией и несколько тысяч беженцев, которые считали опасным для себя оставаться с большевиками. Часть этих беженцев потом добралась до Нарвы, и после долгих переговоров была пропущена в Эстонию. Первоначально их хотели направить на жительство в Гунгербург, снова разграбленный и запущенный, но затем они расселились по всей Эстонии. Северо-Западное правительство прислало тогда в Нарву особого главноуполномоченного по беженскому делу, земского врача Альбицкого, которому, однако, почти ничего не удалось сделать, ибо главные затруднения, как с этой группой, так и со следующими, сводились к невозможности пройти через прово лочные заграждения в Нарву, а затем свободно избрать себе жительство в Эстонии. Некоторые средства у этой группы еще были.
Отойдя от Пскова наши войска остановились к югу от Пскова, на реке Желче. Командование над ними принял вместо Балаховича, как я уже говорил, князь Долгоруков. Скоро ко мне стали поступать жалобы на солдат этого отряда. Одно время, сейчас же после прихода отряда Ливена, еще в начале августа, ко мне поступило несколько жалоб и на его солдат, но их скоро подтянули, и больше население на них не жаловалось. Наоборот, на «балаховцев» жалобы поступали довольно долго. В числе пострадавших оказался и Дмишевич, рассказавший мне, что у него в усадьбе была растащена и испорчена вся обстановка, поломаны сучья в фруктовом саду, и в доме из озорства побиты яблоками почти все стекла.
Отряду Долгорукова были приданы и первые пришедшие из Англии танки. Их успели доставить в Псков, но перед самой его эвакуацией, поэтому и не успели они принять участие в его защите. Теперь, в сентябре, они были использованы в одной частной операции и с большим успехом. Большевики не верили в их появление, ибо у них рассказывали, что танки у белых сделаны из дерева. Тем более сильно было впечатление, ими произведенное. Рассказывали, что при первом их появлении Долгоруков пошел впереди своей пехоты и своим молодецким поведением сразу приобрел доверие подчиненных.
