Позднее брат рассказывал мне, что как-то в августе, кажется, в конце его, в поезде Врангеля он увидел его при возвращении с осмотра Перекопских укреплений. Врангель был крайне раздражен тем, что генерал Юзефович, которому было поручено возведение этих укреплений, в действительности ничего не сделал. «Передо мной выбор: или отдать Юзефовича под суд, но это вызовет панику в тылу и придаст лишнюю уверенность красным, или выразить генералу благодарность за блестящее выполнение возложенного на него поручения». Благодарность и была объявлена, но нагнать упущенное время не удалось, и Перекопские укрепления оставляли ко времени боёв желать многого. Врангель по природе своей вообще любивший пускать пыль в глаза, не раз грешил в Крыму преувеличенно благоприятным изображением своего положения. Жертвами такого преувеличения явились и Снежковы, поверившие одному из воззваний Врангеля о нужде в Крыму в интеллигентных работниках и вернувшиеся в Крым во исполнение священного долга перед родиной. Они бросили Никольскую общину и пробрались в Крым, но вскоре им пришлось эвакуироваться вновь и в условиях гораздо худших, чем раньше.
На этом заканчиваю пока обзор общего политического положения в 1920 г., чтобы вернуться к личным моим делам. После крушения белого движения на Севере и в Сибири, надежд на успех противобольшевистской борьбы у меня не оставалось, и если позднее в Париже я вновь стал верить, что что-нибудь может выйти из начинаний Врангеля, то никаких реальных оснований для этого у меня не было. И сейчас я могу объяснить это лишь своего рода массовым гипнозом. Люди хотели верить — и верили. Однако приходилось теперь думать о себе и о заработке для поддержания семьи, что в маленькой Дании представлялось, казалось тогда, затруднительным и более трудным, чем во Франции с ее обширными возможностями, Поэтому в начале января я отправился в Париж одновременно с Чаманским.
Не помню, говорил ли я уже, что предыдущей зимой начались переговоры в страховом обществе «Саламандра» об открытии мне кредита, который дал бы мне возможность перебиться несколько месяцев, пока я не найду занятий. Никакого реального обеспечения я, конечно, представить не мог, и теперь задним числом не могу не подивиться, сколь легко тогда разрешались такие ссуды. Упомяну еще, что наша Нуся этой зимой, параллельно с университетом, изучила стенографию, которую знала потом на трех языках, что ей далее очень облегчило подыскание работы. Первым этапом моим был Берлин, где в этот момент оказался уже целый ряд русских учреждений. Было дипломатическое представительство, во главе которого стоял Боткин, ранее бывший здесь советником посольства, человек приличный, но очень осторожный и бесцветный. Был и военный представитель полковник Брандт, позднее перебравшийся в Данию, где он опубликовал довольно любопытный сборник процессов о ритуальных убийствах. Во главе Красного Креста был еще А. Врангель, над которым, однако, вскоре Игнатьев поставил Шлиппе, своего товарища по ученью и бывшего сослуживца, человека, несомненно, более крупного, чем милый Толя. Центром, вокруг которого объединялись эмигранты, была посольская церковь (само посольское здание немцы пока не отдавали никому).
Жизнь в Берлине для немцев была весьма дорога, но приезжающим сюда с валютой казалась, наоборот, исключительно дешевой. Среди русских были некоторые выехавшие с деньгами, большинство уже попристроилось на разные мелкие должности, а кое-кто начал заниматься аферами. Уже когда я был здесь первый раз после войны, мне рассказывали про нескольких соотечественников, которые наладили снабжение Прибалтики на парусниках, как теперь сказали бы, «дефицитными» товарами, и несколько месяцев хорошо зарабатывали, но не сумели разобраться в перемене обстановки и, в конце концов, проторговали всё. Эти поплатились только сами. Позднее же в Берлине имели место и чисто мошеннические аферы.
