За лето перебывали у нас многие наши родственники. Я уже упоминал про Мазаровича, родственника жены. Как курьез укажу еще, что, будучи по образованию недурным химиком, он мог найти по этой специальности работу только с оплатой как простой чернорабочий. За лето появились затем семьи двух моих двоюродных братьев. Из Норвегии приехал милейший Жорж Мекк с его столь же милой женой. Он в это время продал за хорошую цену доставшуюся ему от отца бабушкину виллу Damaianti в Ницце, и теперь проживал во Франции на вырученные за нее деньги. И он, и его жена были исключительно хорошими и добрыми людьми и приходили на помощь всякой нужде, часто анонимно и даже иногда и без всякой к ним о том просьбы. Как-то мы упомянули, что у одних наших знакомых надо мальчику срочно сделать операцию, но нет на это денег. Сряду Жорж дал мне на это крупную сумму, но с тем, чтобы его имя нигде упомянуто не было. Поэтому, если я сказал, что они проживали свои средства, то не в укор им. Лично на себя они тратили немного, и большая часть их денег ушла на помощь другим. Они говорили, что они обязаны помогать другим и что верят, что если сами окажутся в тяжелом положении, то найдется кто-нибудь, чтобы им помочь.
К дяде Максу Мекк приехал его сын Юрий, женившийся на юге России на балетной танцовщице, с которой вместе танцевал и в Киеве, и в Берлине. Александра Алексеевна оказалась очень милой женщиной с кинематографическими данными, и на несколько лет стала под именем Сандры Миловановой крупнейшей звездой французского кинематографа. Играла она обычно подростков (ingenuses), но когда фильмы, где она обычно играла, перестали привлекать публику, контракт с ней возобновлен не был. Поженились они под советской властью лишь гражданским браком и в Париже решили обвенчаться и церковным. Оказалось это, однако, довольно сложным, ибо в русской церкви советского гражданского брака не признавали и требовали, чтобы они его заключили еще перед французскими властями, которые от этого отказывались, ибо считали невозможным вторично совершать брак, по их мнению, уже легально совершенный в России. Пришлось дяде Максу побегать, прежде чем оказалось возможным обойти эти затруднения венчанием в греческой церкви, удовлетворившейся советским документом. Юрий тоже попытался выступать в фильме, где его красота, казалось, давала ему основание надеяться на выдвижение, но это не осуществилось, ибо лицо его оказалось недостаточно подвижным, и по истечении годичного контракта, ему пришлось заняться другим делом. Через несколько лет Сандра с ним развелась, по-видимому, всецело по его вине, и он вскоре женился вторично.
В течение лета мы получили после долгого перерыва вести о моем брате Аде и его семье, эвакуированной из Новороссийска на один из Принцевых островов, откуда потом Фанни устроилась на службу в консульский суд в Константинополе.
Первое письмо от Ади пришло к нам через Проти только за две недели до сдачи Крыма. Из него мы узнали, что Адя был в Сухуме и колбасником, и сапожником, и когда уехал в Добровольческую армию, то оставил семью с 50 рублями. Из Новороссийска, после ряда лишений за весь 1919 г., Фанни выбралась в марте 1920 г. на о. Проти, где дети и прожили благополучно вместе с Люсей Хвольсон до эвакуации Крыма. Принцевы острова были разделены между 4-мя великими державами: из них американцев все хвалили и за хорошее отношение, и за хорошее питание; англичане кормили хорошо, но подчас бывали грубы, итальянцы кормили плохо, но искупали это своей любезностью, а французов все ругали и за плохую еду, и за грубость. Позднее французов ругали и очень многие из беженцев Крымской эмиграции, и все за то же. Ругала их очень Оля Снежкова. Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что многие из прошедших тогда через руки французов в это время предпочитали французам немцев.
В октябре узнали мы о смерти мамы 27-го сентября [1920 г.]. Она заболела в Петрограде дизентерией, лекарств для нее достать было негде, болезнь затянулась, она очень ослабла и сердце не выдержало. Утром она встала, и сряду упала — смерть была мгновенной. До самого конца она думала о нас всех и о том, как нам помочь. Помогала она и разным родным, остававшимся в Петрограде без всяких средств, пыталась кое-что подрабатывать, но довольно неудачно. Сравнительно она, однако, не бедствовала, ибо было еще что продавать. Старшие мои сестры служили (Китти уже была в лечебнице), и с ними осталась горничная Евгеша. После смерти мамы они продолжали жить втроем до смерти Евгеши от туберкулеза. Маму похоронили на Охтенском кладбище. После смерти папы она купила для него и для себя место на Александро-Невском кладбище, но оно было затем закрыто, и ей не суждено было лечь навсегда рядом с папой.
