Евлогий вошел тогда в связь с Константинополем и был назначен Константинопольским Патриархом Экзархом русских церквей в Западной Европе. Это разногласие вызвало новый откол от него нескольких приходов, подчинившихся тогда Московской Патриархии. Таким образом, в эмиграции образовались три церкви: патриаршая, центром которой была парижская православная церковь на rue Petel, евлогиевская и карловацкая. Во главе последней во Франции стал малосимпатичный архиепископ (позднее митрополит) Серафим.
Так как в России все духовные учебные заведения были закрыты, а необходимость в образовании духовенства проявлялась за границей еще более остро, чем на родине, то возникла мысль о создании в Париже своего рода духовной академии, за что и взялся Евлогий. Денег у него было мало, но он рискнул купить продававшееся тогда немецкое имущество, конфискованное французскими властями, где у немцев помещались какие-то культурные учреждения. Помог его покупке, ссудив деньги, известный поставщик угля в Порт-Артуре во времена Японской войны — Гинзбург. Когда я в присутствии адвоката Слиозберга высказал удивление, что еврей помог открыть православный институт, то он мне ответил, что странного в этом ничего нет и что в России, когда строился какой-нибудь собор, губернатор при сборе пожертвований всегда обращался за ними и к богатым евреям. «Да впрочем, это бывает обычно и в католических странах», — добавил он.
Как бы то ни было, Богословский институт был открыт, причем к преподаванию в нем был привлечен ряд крупных научных сил. Несомненно, наиболее видным из них был протоиерей Булгаков, бывший профессор политической экономии и член, кажется, 2-й Гос. Думы, по душевному влечению принявший духовный сан. Его учение о Св. Софии, Премудрости Божией, вызвало горячие споры и, кажется, в конце концов, было осуждено, но, во всяком случае, Булгакова надо признать крупной богословской силой.
Для студентов при институте было общежитие, но если институт вообще продержался, то лишь потому, что и профессора и студенты мирились с самим скромным существованием, лишь бы их alma mater не закрылась.
Я несколько раз был в институте, где в библиотеке были книги, которых больше нигде нельзя было достать. Институт производил отрадное впечатление, но немного странной казалась модернистская живопись церкви, выполненная художником Стеллецким и его учениками.
Надо сказать, вообще, что война и революция очень подняли интерес к религии и к духовным вопросам. Появились специальные издания, посвященные им, и среди них выделился «Путь», издаваемый Бердяевым, в котором печатались статьи не только узко православного направления, но и несколько более широкого.
Однако в этом приходилось быть очень осторожным. В 1925 г. [протоиерей Николай Сахаров] напечатал брошюру о православии и католицизме. Только через некоторое время католики сочли необходимым обидеться на нее, и в очень резкой и оскорбительной для митрополита Евлогия форме объявили, что прекращают всякую материальную поддержку русским, преимущественно учащимся. Это вызвало большой переполох в русской колонии, в которой нашлись, к сожалению, лица, оправдывающие католиков. В конце концов, все уладилось, и свои угрозы католики не привели в исполнение. В сущности, это был один из многих случаев в беженстве, когда нам приходилось, даже будучи по существу правыми, прятать свои обиды и самолюбие, дабы не лишиться тех или иных политических или материальных выгод.
Вполне понятно, что католицизм воспользовался русской разрухой и сделал все возможное, чтобы привлечь к себе возможно большее число православных «схизматиков». В Париже (а, по-видимому, и в других центрах) были открыты особые permamanus, нечто вроде бирж труда для русских беженцев. Русских детей из известных семей устраивали бесплатно в католические учебные заведения и кое-кого из них перевели в католицизм. Очень энергично шла и индивидуальная пропаганда католицизма. В общем итоге, однако, у меня осталось впечатление, что число «соблазненных» оказалось небольшим. Говорю «соблазненных», ибо многие из них оставили тогда веру своих отцов исключительно из-за материальных выгод.
Я упомянул уже про тетку моей невестки Ольги — de Mont d’Eoux, оказавшейся ярой католичкой и убедившей Ольгу перейти в эту веру. Она стала тоже католичкой из фанатичных, писала в английских католических журналах и рисовала образа для католических церквей «восточного обряда». Евлогиевское духовенство не отнеслось к этому безразлично и, в частности, очень культурный протоиерей Спасский взялся за детей, на коих в католических школах эта пропаганда сильно сказывалась. Отцу Спасскому, разъезжавшему по всей Франции, удалось тогда удержать в православии многих детей.
