Замечаю, что я еще ничего не сказал про свою дальнейшую работу в Красном Кресте. Когда выяснилось, что в Тунис мы не поедем, Игнатьев предложил мне войти в состав ревизионной комиссии вместе с П. М. Кауфманом-Туркестанским, что я и принял. Оклады содержания всех нас были очень скромные — сперва 1500 франков в месяц, а потом даже только 1200, и все мы жили очень скромно. Фактически все мы исполняли одни и те же обязанности и все одинаково сидели в краснокрестных заседаниях (всё, несмотря на характер Иваницкаго, решалось у нас коллегиально). Помещение у Красного Креста было тогда на углу rue du Bac et de l’Universite, и в нем Кауфман, Киндяков и я помещались в маленькой комнатушке, куда сдавались многочисленные вначале отчеты, поступавшие к нам из наших представительств. Хотя мы и сидели аккуратно на службе положенные часы, работа занимала у нас не много времени, и мы больше разговаривали, а я и спорил с Кауфманом по разным политическим вопросам.
Человек порядочный и мягкий, он был очень своеобразных взглядов. Смешивая политику с религией, которая служила обоснованием для всего его мировоззрения, Кауфман оставил после себя записки (не знаю, где они хранятся), которые он частично читал в Красном Кресте. Некоторые отрывки из них, несомненно, были интересны. Помню, например, что он писал про свой разговор с Государем в Ставке, когда он заговорил о Распутине. Закончился разговор тем, что Государь его поблагодарил, но через несколько дней Кауфман получил через Фредерикса приказание выехать из Ставки. Любопытны были рассказы про разговоры с наследником, видимо, живым и умным мальчиком. Кауфман умер внезапно, в лифте своей гостиницы, как раз после чтения в Красном Кресте одной из частей его записок. Я его видел за какой-нибудь час до его смерти, и не мог сперва в нее поверить. Кажется, все его одинаково жалели.
Париж является исключительным городом во всех отношениях, с которым ни один другой сравниться не может. Несомненно, что в отношении жилищного комфорта он не может идти в сравнение с современными американскими, но нигде не найти такой настоящей культуры, такой терпимости к чужим мнениям и к чужим особенностям, как в нем. Быть может правильно сравнение его с Римом эпохи вырождения, особенно после Второй войны, но та несомненная моральная распущенность, которая в нем наблюдалась, облегчила сближение с его коренным населением всех инородных элементов, которые его заполняли и среди которых русская эмиграция выделилась только тем, что ее интеллектуальный уровень оказался наиболее высоким. Впрочем, эта интеллектуальность мало кому из русских пригодилась и, например, в Париже, работали шоферами до 1000 русских, в значительной части с высшим образованием.
В результате, встречаясь с соотечественником, особенно после 1921 г., удивляться его профессии не приходилось. Как-то к нам зашла, например, учительница Старорусской гимназии, продававшая в какой-то фирме намогильные металлические венки и другие подобные принадлежности. Судьба иных из них удивительно изменялась. В Париже нам пришлось встретиться с супругами Катениными, ранее очень состоятельными людьми. Перед революцией он был начальником Главного Управления по делам печати, а во время гражданской войны был грузчиком в Новороссийском порту. Затем они оказались в Италии и Франции каким-то образом с деньгами, перебрались в Берлин и здесь, доверив все свои деньги Троицкому, снова оказались без гроша. Как мне передавали, пред смертью он жил продажей спичек на улице. Семья Катениных была соседями Охотниковых по Усманскому уезду, и я встречал у них также Давыдову, рожденную Катенину, и ее мужа конно-артиллериста, известного под прозвищем «стрелка по императорской фамилии», ибо его батарея на Крещенском параде 1906 года дала салют вместо холостого боевым снарядом, повредившим Зимний дворец.
Встреча с Катениными познакомила нас с одной особенностью Парижской жизни — скрыванием частных адресов. В гостинице, где они пробыли несколько дней, нам не захотели указать, куда они переехали, и нам пришлось несколько дней их искать. Как оказалось, в противоположность тому, что существовало у нас, где через Адресный стол можно было сразу найти кого угодно, в Париже запрещалось указывать чей-либо адрес не только гостиницам, но и частным лицам, и нарушителям угрожали неприятности.
Около 20-го июля меня отправили из Красного Креста в Англию к Игнатьеву, в это время серьезно заболевшему и не встававшему с постели, чтобы выяснить ряд важных вопросов. Поездка сама по себе ничего интересного не представила — ехал я туда через Гавр и Саутгемптон, и обратно через Ньюхевен — Дувр. К Игнатьеву ездили в St. Leonards [нрзборч.], где он тогда жил. Любопытно было, что хотя прошло уже два года по окончании войны, в английском посольстве мне пришлось еще пройти через военный контроль. Спросив, не родственник ли мой служил добровольцем в английской армии и, узнав, что это был мой брат, офицеры этого контроля стали очень любезными и поставили свою визу без дальнейших разговоров.
