В Бельгии нашей представительницей была первоначально, до А. П. Извольского В. С. Нарышкина, рожденная Витте; против нее, однако, оказалось большинство беженцев, ибо она считалась слишком левой, а кроме того у ее матери было много связей в еврейских кругах. В беженских кругах Бельгии, наоборот, большим авторитетом пользовалась вдова миллионера-фабриканта Виттук, рожденная, если не ошибаюсь, Бюнтинг. Бельгийское правительство приняло после 1917 г. содержание русского ген. консульства в Брюсселе на свой счет, и оно, как bureau russe существует еще и сейчас. До его смерти в 1949 г. во главе его стоял мой товарищ по Училищу Буткевич, бывший этим ген. консулом в 1917 г.
В мае приехали Снежковы, постаревшие и потрепанные судьбой. Устроились они с нами, и начались поиски для них работы. Он, несмотря на свои почти 65 лет, работал сперва на сапожной фабрике, затем разносил заказы в шляпном магазине, и только после этого попал на более прочное место заведующим хозяйственной частью в доме couture Iteb, открытом баронессой Врангель. Здесь он стал очень популярным человеком, и служил здесь до закрытия дома во время всемирного кризиса. Оля осела также в русском доме, шляпном магазине, открытом одесситками Рафалович, старшая из которых, разошедшаяся со своим мужем бароном Штейгером, была интересная и вместе с тем деловая женщина. Оля ведала у нее письменной частью. Чтобы не возвращаться к Снежковым, скажу еще, что в 30-х годах они перебрались в Болгарию, где ему, как участнику Освободительной войны, была назначена небольшая пенсия. Оля, всегда любившая детей, и в Софии стала давать уроки, и жили они там, по-видимому, недурно. Там они и умерли, он — глубоким стариком, она — от удара, уже после 2-й войны, тоже немолодой.
В мае же состоялся Торгово-Промышленный Съезд, на котором был выслушан ряд докладов, хорошо составленных, но которые никаких следов не оставили. Более интересным был съезд Национального Объединения — последняя, в сущности, попытка объединения левого и правого течений в эмиграции. Доклады на нем были сделаны Карташовым, Нольде и Набоковым, и более правые элементы против них не возражали, но на вопросе об избрании Национального Комитета произошел раскол. Уже раньше было известно, что левые будут против избрания в него Вл. Гурко, на выборах же был избран один Карташов, все же остальные были забаллотированы.
Еще до этого Съезда я стал принимать участие в умеренно-правой организации — «Союзе Освобождения», позднее преобразовавшемся в «Конституционно-Монархическую партию», председателем коей был избран бывший посол в Вене Шебеко. В ней П. Половцов сделал доклад о Монархическом Съезде в Рейхенгалле, где подавляющее большинство принадлежало к крайне правому крылу и где руководящую роль играл Марков 2-ой. Был там избран Высший Монархический Совет, пользовавшийся в крайне правых кругах все время влиянием, и существующий, кажется, и посейчас.
После приезда Снежковых у нас были с ними разговоры о том, чтобы сесть на землю, и в конце мая я поехал посмотреть ферму в районе Пириней в полутора часах от По. Расположена она была в очень красивой местности с чудным видом на горы. Дом для хозяев был, в противоположность тому, что я обычно видел, чист и привлекателен. Но за сутки, что я там пробыл, мне стало ясно, что, чтобы вести там хозяйство, недостаточно личного физического труда, но необходимы еще деньги и порядочные, дабы обзавестись инвентарем и прожить до ближайшего урожая, а таких денег у нас по самому скромному подсчету не было. Пришлось поэтому окончательно отказаться от мысли о самостоятельном хозяйничании и принять, как неизбежное, службу в парижских предприятиях. Позднее мне пришлось не раз говорить о положении сельского хозяйства во Франции, и если во время войны и непосредственно после нее оно давало крупные доходы (я говорю, только о фермерах), то в остальное время оно, если и не прозябало, то и не являлось слишком привлекательным.
