В монархических кругах в начале 1925 года Трепов старался объединить их, однако для всех было ясно, что главная его цель была выдвинуть себя в правой эмиграции на первый план. Ничего из этого, как и из предшествующих его попыток заставить говорить о себе, не вышло. Позднее об объединении монархистов заговорил Г. Н. Лейхтенбергский, хороший, но не очень далекий человек, и его старания результатов тоже не дали. Лейхтенбергскому принадлежало имение в Баварии, доставшееся ему от его прадеда Богарне, и он в начале эмиграции не рассчитал своих средств, пойдя навстречу разным эмигрантским нуждам. В результате через несколько лет он сам оказался в тяжелом положении. Между прочим, он затеял издательское дело в Берлине, но и это дело, которое он доверил писателю Кречетову (Соколову), тоже не пошло. Надо признать, что очень немногие из изданных им книг, заслуживали внимания. В этом отношении издательство Гржебина, несколько лет просуществовавшее тоже в Берлине, стояло гораздо выше, да, кажется, и материальные его результаты были лучше.
У умеренных монархистов мне поручили как-то сделать доклад о мероприятиях переходного времени от большевиков к старому строю, если это случится. Моя основная точка зрения была, что в таком случае у новой власти не окажется в начале ни людей, ни средств, и что она будет рисковать дискредитировать себя в самое короткое время. Поэтому, я считал, что на первое время, по крайней мере, необходимо будет дать самую широкую автономию местным силам. Мои предположения встретили, однако, сильную оппозицию, ибо революция превратила весьма и весьма многих из наших либералов в сторонников исключительно сильной центральной власти. В сущности, никаких данных, чтобы ожидать перемены режима в России, у нас не было, но во всех организациях считали еще необходимым быть готовыми на случай какой-либо контрреволюции. Сейчас могу, впрочем, сказать, что все подобные разговоры имели удивительно несерьезный характер каких-то абстрактных рассуждений. Курьезно лишь, что эмигранты, оставшиеся за границей после 2-ой войны, оказались, по-видимому, не более умными, чем мы, а кроме того, мы были менее зависимы от иностранцев, и отнюдь не были столь запуганными ими, каковыми являются новые эмигранты.
1925 год был годом наибольшего расцвета НЭПа, и многим было тогда разрешено выехать из России. Были и у нас тогда разговоры о том, чтобы выписать к нам сестру мою Касю, в то время сильно хворавшую. Выехать, однако, оставив там двух других сестер, она отказалась. Это была эпоха, когда правые большевики вели, в частности, переговоры с некоторыми финансистами из эмигрантов, например, с Батолиным, о возможности общей работы по восстановлению русской экономики.
В 1925 году умерли князья Львов и Голицын, а также Хомяков, из них Голицын — на родине, а те два — в эмиграции. Все трое сыграли видную роль, но едва ли значительную в добольшевистской России, и едва ли можно назвать их государственными деятелями. Все трое они были людьми порядочными, а Хомяков, несомненно, и очень культурным, типа старого русского барина в лучшем смысле этого слова. Однако он был и ленив, и то, что французы называют je m’en foutiste[64]-ом. Покритиковать, посмеяться над тем, что происходит, он мог, но этим он и ограничивался. Тем не менее, умственно он был гораздо крупнее обоих князей, которые были удивительно узких взглядов — Голицын крайне правых, а Львов — либеральных. Оба они попали в главы правительства благодаря случаю, и немало содействовали гибели, один — монархии, а другой — конституционного строя. Винить их за это нельзя, зная их ничтожество — la plus belle fille du monde ne part donner plus[65], но надо дивиться ограниченности тех, кто их сделал главами правительств.
В середине марта окончательно сформировался правый эмигрантский комитет. Председателем его остался Коковцов, при товарищах его Третьякове, Шебеко, ген. Хольмсоне и проф. Алексинском. Из среды Красного Креста была сделана попытка провести вместо Алексинского Иваницкого, но успеха не имела: антипатия к Иваницкому была слишком сильна. Тогда же с Иваницким и Витте были мы неизвестно зачем у Альбера Тома, бывшего министра, в 1917 г. посетившего Россию, и позднее генерального секретаря Международного Бюро Труда, организованного при Лиге Наций. Цель наша была облегчить при его помощи перемещение и размещение русских рабочих-эмигрантов, но, кроме общих фраз с обеих сторон, сказано не было ничего. Выяснилось только окончательно, что Тома и его Бюро дальше пожеланий в практических вопросах ни на что не способны.
