В конце октября правительство Эррио признало Советское правительство, и в связи с этим прежнее представительство было выселено из здания посольства. Передано оно было французам по описи имущества, имевшейся при здании, и тогда на Маклакова нападали, что он сдал все серебро. Спрашивается, как бы он мог поступить иначе? Из посольства Гирс со своей канцелярией перебрался на несколько дней в Красный Крест, где тогда была невероятная давка, но вскоре они нашли себе помещение, и мы вернулись в свое нормальное состояние. Выехало с r. de Grenelle и консульство, с тех пор переименовавшееся в Bureau Russe, но продолжавшее нести в отношении эмигрантов свои прежние функции. Не помню, в чьей среде возникла идея об организации антисоветской манифестации у посольства и на могиле Неизвестного солдата, но на поддержке ее особенно настаивали некоторые руководители Национального Союза, принявшие участие в возложении венка на эту могилу, даже несмотря на решение комитета уклониться от этого. У посольства ничего не было, ибо полиция заняла оба входа в улицу.
В связи с признанием советского правительства, в Красном Кресте был поднят вопрос о заблаговременной организации взамен его частного общества, дабы предупредить передачу его имущества Советскому Красному Кресту. Переменить название советовал нам и генерал Pour, председатель французского Красного Креста. В конце концов, все осталось, однако, без перемен, и никаких посягательств на наши имущества не было. Наоборот, именно в 1925 г. мы выиграли наш процесс с Корешковым о деньгах. Однако, когда в этом году была созвана Международная Конференция Красного Креста, наша организация приглашена на нее не была.
За 2-ю половину 1924 года отмечу еще несколько мелких событий и разговоров. В Латвии был опубликован закон о переходе в казну имуществ русских обществ, не возобновивших в Латвии своей деятельности. Вспомнили тут, что у Волжско-Камского банка был дом в Риге, и попытались сохранить его за банком, но ничего из этого не вышло.
Адя и Фанни за это время стали более или менее на ноги, и у них часто собирались. У Люси Чавчавадзе родилась дочь, и припоминаются ее крестины на квартире у Ади. Крестным отцом был кн. Гавриил Константинович, с которым была и его жена, бывшая танцовщица Нестеровская — некрасивая, но как все говорили, хорошая женщина, на заработок которой от уроков они и жили.
С Адей припоминаются мне разные разговоры за это время. Ему тоже пришлось многое пережить и видеть, и я всегда очень жалел, что его записки за время войны пропали. Говоря о Каушене, он очень резко отзывался про лейб-гусар, у которых плохи были не только их полковые командиры, но и состав офицеров. Поведение их Адя считал прямо позорным. Рассказывал он мне подробнее про некоторых своих знакомых офицеров, увлекавшихся черной магией. В числе «продавших свои души дьяволу» был и М. Скарятин, брат Ольги, чему Адя и приписывал какую-то развившуюся у него хроническую болезнь.
Вскоре после признания большевиков, Студенческий комитет был уведомлен, что с конца учебного года французское правительство прекратит выдачу стипендий русским студентам. Первоначально это вызвало панику, но в течение остававшихся месяцев удалось найти другие средства, преимущественно американские. В это время был как-то в Комитете студент Неандер, несомненно, очень способный человек, игравший тогда видную роль в студенческих кружках Праги. Уже когда он делал доклад в парижском Комитете, многих поразила его демагогия, и когда потом он перешел в советский лагерь, это мало кого удивило. Кажется, в Студенческом (или в Национальном) комитете появился тогда английский профессор Саролеа, человек крайних антисоветских взглядов, именно поэтому пользовавшийся успехом в эмиграции. Если не ошибаюсь, много возился с ним Гучков, хотя, по существу, Саролеа был очень некрупной величиной. В Национальном Комитете также сделал тогда доклад польский сенатор Серебряников, много рассказавший тяжелых фактов о разных притеснениях, чинимых русским тогдашними польскими властями. Когда через 15 лет часть польских войск была интернирована в России, и когда отношение к ним оказалось далеко не тем, на какое генерал Андерс и его помощники рассчитывали, то, несомненно, в этом необходимо винить главарей Польши, за это время сумевших вооружить против себя украинские и белорусские массы на своих «кресах».
В Красном Кресте много разговоров было весь этот 1925 год об Яковлевско-Макшеевском деле. Вести переговоры о нем пришлось Витте и мне. Выяснилось, что участниками его были также финансист Балаховский, давший Макшееву деньги по гуманитарным соображениям, и француз Сико, мошенник, видимо надеявшийся прибрать к рукам за гроши весь актив общества.
