Уже летом конституционные монархисты ушли из монархического объединения из-за его крайне правого направления. Осенью же развал монархистов еще усилился в связи с манифестом Кирилла Владимировича, объявившего тогда себя императором. Манифест этот, как говорили, написал журналист Снессарев, ведший в «Новом Времени» городскую хронику и пользовавшийся в городских кругах Петербурга очень неважной репутацией. Про него говорили, что за мелкую мзду он напечатает, что угодно. Однако произведение его пера славы Кириллу не прибавило: в лучшем случае над этим манифестом смеялись, а большинство просто возмущалось. В это время в ближайшем окружении Кирилла, кроме ставших позднее известными всей эмиграции Бразоля и Бискупского, называли еще некоего поляка Вильчинского, как и Снессарева с далеко не блестящей репутацией. В общем, после этого манифеста отношение к Кириллу очень ухудшилось, и о нем стали снова говорить только после смерти Николая Николаевича. Курьезно, что в связи с этим представители крайних правых — Трепов и Марков 2-й сделали попытку превратить Николая Николаевича в свое орудие, но великий князь на это не пошел.
Лето и осень 1924 г. были вообще периодом усиленной политической агитации в эмиграции. На этой почве мы тогда разошлись тоже с Юшей, который увлекался организацией Обера. Позднее ему были симпатичны английские фашисты, хотя он и признавал, что между ними нет ни одного крупного лица. Главным пунктом наших разногласий оставался, однако, церковный вопрос, ибо как раз в это время он перешел в католицизм. Я считал и считаю, что русские массы настолько связаны с православием, что обратить их в католицизм будет невозможно, и что переход в католицизм отдельных индивидуумов должен повлечь разрыв их с русским делом. Это и подтвердилось на Юшином примере: он был председателем Русского национального комитета в Англии, но после своего перехода в католицизм отказался от этих обязанностей. Перейдя в католицизм, Юша, как и все неофиты, проявил большую нетерпимость, например, в его полемике с Тырковой-Вильямс в «Возрождении». Когда я высказал ему мое удивление по этому поводу, он мне ответил только, что хотя он и мягок вообще в личных отношениях, но гораздо более резок на бумаге.
Мне кажется, впрочем, что Юша был в это время под особенным влиянием жены, а она даже в самые обыденные вопросы вносила совершенно ненужную остроту, чем, как будто, даже гордилась. Тем не менее, когда я тоже довольно резко осудил Юшу за его переход в католицизм, она была этим очень задета, и жаловалась на меня Фанни, что я расстраиваю Юшу. Вообще, мне думается, что без нее он никогда не ушел бы из православия и не стал бы сторонником самых правых течений.
Отмечу еще сделанную летом попытку объединения в Париже славянских колоний и через них вообще славянства. Не помню, чья это была инициатива, в которой из русских главное участие принимал Ефремов. Я был только на первом его собрании, председательствовал на котором глубокий старик, сын Мицкевича, живший постоянно в Париже. На меня это собрание произвело очень несерьезное впечатление, и я больше в этом кружке не бывал. Скоро это объединение и замерло.
Тогда же Карташов затевал какой-то орден национальной молодежи, из которого тоже ничего не вышло, и я упоминаю о нем только потому, что, по-видимому, отсюда Фундаминский взял позднее определение наших прежних революционеров как ордена (хотя между ними, в сущности, ничего общего, сближающего их в орден не было). Национальной Союз собрал в сентябре свою конференцию, в которой приняли участие довольно разнообразные элементы, вплоть до умеренных кадетов. Основной доклад сделал Вл. Гурко, за это время ушедший значительно влево, что ему кто-то поставил на вид. На это Гурко ответил, что одни дураки никогда не меняют убеждений. Доклад был очень легковесный, но многим понравился, ибо будучи хорошим оратором, Гурко всегда умел влиять на массы. В конце заседания Маклакова побил какой-то бывший офицер, кажется, Лихачев. За что, в сущности, едва ли он сам мог бы объяснить, и, вероятно, это был один из тех случаев, когда политические или общественные деятели подвергаются нападениям просто потому, что их имена часто повторяются — современная модификация известного рассказа об изгнании из Афин Аристида.
