Упомянул я про Владимира Николаевича Охотникова. Карьера его началась с того, что через него шли переговоры о передаче в Коннозаводство известного конного завода его дяди Василия Павловича. Этот дядя обусловил этот подарок пожалованием его в шталмейстеры. К этому Владимир Николаевич прибавил и пожалование его самого в должность шталмейстера. И то, и другое было сделано. Владимир Николаевич был Пензенским губернским предводителем дворянства, затем членом Совета Министра Финансов, сенатором и членом Государственного Совета. Не знаю точно, из-за чего у него вышло столкновение с Александрой Геннадиевной, после которого отношения между их семьями прервались (с семьей Михаила Михайловича они продолжались), кажется из-за какой-то его неудачной фразы. Вообще, Владимира Николаевича не любили за его напыщенность, и П. П. Голицын рассказывал мне, что beau-frère Охотникова — Белевский, как и тот женатый на кузине Голицына — Трубецкой, нарочно громко позвал при них обоих Охотникова, на что Владимир Николаевич и откликнулся. Ответ, однако, был, что Белевский звал не его, а своего денщика, тоже Охотникова. Этот сумец был из Ельца, в котором поселились многие бывшие крепостные Охотниковых, принявшие эту фамилию.
Жену Владимира Николаевича — Александру Петровну, наоборот, все любили. Она была дочь генерала князя Трубецкого, долговременного помощника военного агента в Париже, где его жена была всем известна в высшем обществе, как princesse Lison Troubetzkoii. У Александры Петровны были две дочери: одна из них по первому браку гр. Игнатьева, милая и миленькая, вторично она вышла замуж за ген. П. Половцова, и вторая, неинтересная, бывшая замужем за гусаром Фредерици, позднее, кажется, сошедшим с ума. Все они после революции оказались во Франции.
4-го июня 1936 года, под вечер, «Конте Бианкамано» вышел из Вильфранша, и мы расстались с Францией (а на следующий день и с Европой), по-видимому, навсегда. Итальянские пароходы вообще содержатся в большом порядке, и наш не составлял исключения. Плыли мы в классе «турист» втроем в каюте на четырех, и, если не считать мертвой зыби на тропиках, покачивавшей даже наши 24 000 тонн, то плавание было вполне спокойно. Более сильно покачало нас в первую ночь, но и то спали мы прекрасно. Тяжело было переносить духоту на тропиках, которая почти не уменьшалась и по ночам. Утром 5-го июня были мы в Барселоне, центр которой и обошли; любопытен был очень своеобразный собор. Попали мы в Барселону во время забастовки уборщиков сухих нечистот, и они валялись всюду неубранные уже в течение нескольких дней. Настроение в городе было, видимо, неспокойное, всюду были патрули и, как потом мы узнали, такое же было настроение во всей стране — уже через месяц в ней началась междоусобная война.
На следующий день мы прошли мимо Гибралтара, и вечером видели вдали огни Танжера. После этого по временам показывались берега Африки, неинтересные и пустынные. Остановка была только в Дакаре, оставившем у нас очень неприятное впечатление духотой и пылью; проехались мы в негритянский город, про который нам много говорили, но никакой особой экзотики в нем не оказалось. У меня осталось только воспоминание о большой бедности этого квартала.
Переход от Дакара до Рио-де-Жанейро (от 10-го до 16-го июня, из коих последний день мы шли вдоль берегов Бразилии) был неприятным для Кати и Жоржа, ибо покачивало сильнее, и они три дня пролежали; не были они и на праздновании перехода через экватор; меня, как переходившего его в первый раз, обрызгали водой, а затем всем выдали дипломы на этот переход от имени Нептуна. Обед в этот день был с шампанским и очень веселый. С нами плыла группа монахинь и несколько католических священников во главе с каким-то епископом; один из этих ксендзов или монах, большой немец, порядочно подвыпил, и был заводилой в фигурах танцев. Публика в «турист-классе» была малоинтересной; был какой-то аргентинец, должно быть аферист, рассказывавший, что он был выслан из Франции, и боявшийся, чтобы его не арестовали французы в Вильфранше. Позднее он обратился ко мне с просьбой, чтобы Жорж служил мальчиком при обедне, которую служил епископ. Мы естественно отказались, а Жорж даже как будто обиделся, что ему, православному, предлагают участвовать в чужом богослужении. Плыли еще на пароходе две какие-то старые певицы, заверявшие, что они когда-то пели в итальянской опере в Петербурге вместе с Баттистини, но, по словам мужа одной из них, выходило, что они пели чуть ли не в хоре в «Аквариуме».
