Муж Марии Геннадиевны Невельской — А. Б. Кукель-Яснопольский, когда женился на М.Г., служил в Министерстве иностранных дел, и вскоре уехал с ней в Белград, куда был назначен секретарем миссии (это было еще во времена короля Милана). Быстро прожившись, он должен был вернуться в Россию, запутался в делах, и когда сильно простудился, помог фатальному концу, подышав в форточку морозным воздухом. Мария Геннадиевна после этого вела очень тяжелую жизнь, но все-таки поставила обоих сыновей на ноги. Очень сердечно относились к ней Бредихины[100], дружившие еще со стариками Невельскими и звавшие их детей уменьшительными именами. М.Г. часто гостила у них с детьми в их именьице на Волге около Кинешмы. Я уже жены Бредихина в живых не застал. Он был тогда совершенно одиноким, ибо единственный его очень способный сын, к этому времени уже покончил с собой, неизвестно почему.
Ольга Геннадиевна редко наезжала в Россию и жила постоянно в Париже. Мужа ее, небольшого плотного человека, я видел только один раз на серебряной свадьбе родителей Кати. Молодёжь его любила, но родители не хвалили, ибо утверждали, что он улучшал свое служебное положение сожительством с богатой вдовой, хозяйкой управляемых им имений, а после ее смерти с одной из ее дочерей.
Про бабушку Кати — Ольгу Александровну Охотникову мне ничего не приходится сказать. Это была типичная старая хорошая барыня, от жизни стоявшая далеко. В семье родителей она была под деспотической властью отца, а выйдя замуж, по-видимому, даже не пыталась принимать участие в делах мужа. Про него у меня осталось впечатление, как о человеке деспотическом и своеобразном. Сыновей он контролировал в грошах, но без разговоров давал крупные суммы, которые они у него просили. Александра Геннадиевна рассказывала, что ей передавали, как в свое время в Воронеже произвело сенсацию, что будучи привлечен к суду за какие-то фискальные нарушения, допущенные управляющим его винокуренным заводом и оштрафованный на очень крупную сумму, он сразу вытащил деньги из кармана и заплатил без разговоров этот штраф. Умер он средних лет, и отчего — никто в семье не знал. В деревне тогда сыновей его не было, а Ольга Александровна, когда ее об этом спрашивали, ответить ничего не могла. Обычным ее посетителем был ее троюродный брат Платон Львович Ваксель, тогда член Совета Министерства иностранных дел, человек, опоздавший в жизни на доброе поколение, был меломан и музыкальный критик «Journal de St. Petersbourg», но даже Чайковский был для него неприемлемым новатором.
Брат этого Вакселя — Александр, женатый на дочери автора «Боже, Царя Храни» Львова, был директором С-Петербургского Воспитательного Дома. Знавшие его ближе утверждали, что это был человек ко всему безразличный, и жалели его питомцев. У него было пятеро детей. Одна из дочерей, Соня, перезрелая девица, и притом глупая, всегда молодилась. Позднее она перешла в какую-то лютеранскую секту, а в эмиграции, ко всеобщему для всех удивлению, оказалась замужем. Одна из ее сестер вышла замуж за старика, председателя Инженерного Совета — Солова. Другая была замужем за сыном известного генерала Богдановича, старосты и издателя архиправых листков кафедры Исаакиевского собора, и потеряла мужа, тамбовского вице-губернатора, убитого революционером, и единственного сына, убитого на войне. Обе эти сестры были хорошенькие и милые женщины. Один из их братьев, красавец-конногвардеец, уйдя из полка, убил какого-то офицера, которого приревновал к жене, но был признан психиатрами невменяемым. Жена его вышла потом замуж вторично за моего товарища по училищу Алабышева, славного, но очень недалекого человека, что не помешало ему, впрочем, быть назначенным вице-губернатором в Могилев, как раз, когда там была Ставка.
