В этом отношении очень характерна была моя полемика с одним полковником здешнего генерального штаба, который высмеял мою фразу, что после занятия Бонинских островов, североамериканцы обратятся, судя по всем данным, против островов Риу-Киу и в частности против Окинавы. Полковник отнес мое мнение к категории рассуждений публики в кафе и указал, что гораздо более целесообразно атаковать Формозу. Я ему ответил, что по опубликованным данным на Формозе имеется крупный гарнизон и что, при значительном населении острова, японцам там легче долго продержаться, тогда как на Риу-Киу у японцев нет этих преимуществ. Через неделю после этого американцы действительно высадились на Окинаве.
За время войны и после нее не раз писал я и про мировую экономию, предвидя, в общем, уже в 1943 г. те осложнения, с которыми борется сейчас западный капиталистический мир. В отношении России я с начала немецкого на нее нападения все время был того мнения, что мечты Гитлера поставить Россию на колени в 6 недель — 4 месяца совершенный абсурд. Однако, еще в сентябре 1941 г. одна из моих статей не была пропущена, ибо редакция нашла ее необоснованно оптимистичной в момент, когда немцы уже заняли Смоленск.
Мои первые политические статьи имели успех, и уже в начале войны Ваз предложил мне сосредоточиться на международных вопросах, а именно на редакционных заметках по ним, печатавшихся анонимно. Это продолжалось, однако, недолго и я снова стал давать в газету статьи за подписью. Число их с 4–5 в месяц все увеличивалось и дошло понемногу до 15–16, а был случай, что даже напечатали 18 их за один месяц. Конечно, для этого приходилось много читать. Однако в те годы, благодаря затруднительности морских сообщений газеты и журналы поступали очень неаккуратно, и большим подспорьем явились мне официальные бюллетени, которые печатались различными миссиями. Был период, что я их получал из 8 представительств. Несомненно, это был материал очень односторонний, но, сопоставляя данные одного правительства с другим и с немецкими, и итальянскими телеграммами, получавшимися в Бразилии до лета 1942 г. было возможно делать выводы, как я и сказал выше, в общем близкие к истине. Только первые мои две статьи (еще в 1937 г.) я снес переведенными на португальский язык; все следующие я писал по-французски, и их переводили в редакции; при этом я не раз наблюдал справедливость выражения tradutore — traditore[104]. Немало за эти годы отметил я абсурдов, получившихся от неверного перевода моего текста, из коих отмечу только один — brasseur d’affaires — делец, было переведено, как brasseur, просто — пивовар, что лишало всю фразу всякого смысла. Поэтому позднее я предложил, что мои статьи будет переводить на португальский язык Марина, которой будут оплачивать ее труд, как переводчиков редакции; так и шло дело до самого конца моей работы в «Estado». Отмечу только, что португальский язык Марины тоже подвергался постоянно изменениям; не скажу поправкам, ибо то, что один из редакторов изменял сегодня, в другой статье наоборот восстанавливал его сотоварищ; у одного — Маринин текст совсем не вызывал замечаний, тогда как у другого изменения оказывались чуть ли не в самом смысле фразы. Не надо забывать, также, что мои статьи подвергались после 1947 г. особой тщательной проверке, чтобы не пропустить чего-либо преступного; и тут, впрочем, многое зависело от того, кому в руки попадала моя статья. Бывало, что исключалась совсем безразличная фраза, а подчас проходили мысли, о которых я сам сомневался, проскочат ли они. Особенно чувствительна была редакция ко всяким сравнениям Соединенных Штатов с Россией. Если и можно было очень осторожно говорить что-либо хорошее о советском строе, то отнюдь не сопоставляя это с американскими порядками.
