Гораздо менее симпатична была семья Барановских. Старик, умерший в первые годы нашего пребывания в Бразилии, начал свою карьеру в России сельским учителем, затем стал работать по кооперации, и когда в Москве был создан Центральный кооперативный банк, был выбран членом его правления. После революции он оказался эсером и стал министром финансов в украинском правительстве Рады. После войны он очутился с семьей в Берлине, а оттуда перебрался в Сан-Пауло, где вместе с сыновьями стал заниматься импортом-экспортом. Двое из его сыновей кончили здесь химическое образование и во время войны затеяли выделывать кофеин, но прогорели на этом. Уже после войны и смерти отца они вздумали ввозить автомобили новой американской фирмы по ценам гораздо более низким, чем их тогда продавали другие фирмы, и получили около 2-х миллионов задатков, но ни один из запроданных автомобилей не пришел, и Барановских обвинили в мошенничестве. Суда над ними до сих пор не было, и сказать определенно, какова была их доля вины в этом деле, я боюсь; по-видимому, виноваты были и Риосские власти, не дававшие разрешения на ввоз автомобилей без большой взятки, которую Барановские дать не могли. Во всяком случае, Барановские вновь ведут какие-то дела.
Одна из дочерей старика Барановского вышла за некоего Минина, большого дурака и хвастунишку; сама она была похожа на жабу и вообще, как женщина, была явлением безусловно отрицательным; однако она была работяща и не глупа, и уже в 1937 г. мы застали ее управляющей аптекой фирмы Швабе, торгующей гомеопатическими товарами. В начале войны это дело, как немецкое, было взято в управление Banco do Brasil, продано им и оказалось собственностью Мининой и еще нескольких лиц. История этой продажи, как мне ее рассказывала сама Минина, очень характерна вообще для того порядка, в котором ликвидировались немецкие и итальянские имущества. При аптеке Минина устроила гомеопатическую амбулаторию, которой заведовал доктор Брикман. Она привлекла его к делу покупки всего дела, а он в свою очередь заинтересовал в нем личного врача Варгаса, которому была уступлена какая-то доля этого предприятия, конечно, даром; за это Banco do Brasil, продав дело Швабе за что-то около 2-х миллионов крузейров, ничего не получил в уплату, кроме ничем не обеспеченных векселей Мининой и ее компаньонов. Как она позднее рассчиталась с банком, я не знаю. И про это дело, и про другие, где ей приходилось давать взятки, Минина рассказывала, не стесняясь, что я могу объяснить только тем, что в здешних деловых кругах такие операции вообще представляются нормальными.
Познакомились мы за это время со скрипачом — чехом Шмидтом, или как здесь его называли Франком Смитом. Он был женат на русской, дочери Харьковского помещика Харина, воспитывавшейся в Англии и оказавшейся в Сан-Пауло лучшей учительницей английского языка. Смит был посредственный скрипач; в то время он дирижировал оркестром одного из радио, но потом бросил это занятие и сосредоточился на уроках скрипки и коммерции. На Пушкинском вечере он устроил нам музыкальную часть его, пригласив артистов, частью любителей, частью профессионалов. По этим делам я несколько раз побывал у него в Радио-Культура, где он тогда работал и где я, хотя и поверхностно, видел устройство и функционирование этих станций.
Наряду с этими знакомыми, с которыми близости у нас никогда не было, отмечу еще нескольких, про которых, кроме хорошего, я ничего сказать не могу. Таков был инженерный генерал Добров, бывший офицер 22-ой артиллерийской бригады, очень скромный и порядочный человек; он был в Порт-Артуре всю осаду и был там отравлен газами шимозе, от чего потом не мог всю жизнь оправиться; ему всегда приходилось остерегаться простуды, но всё-таки болезнь как-то его подстерегла, и он погиб, правда, уже стариком. Он был женат на женщине-враче Красовской, работавшей здесь долгие годы ночной фельдшерицей в родильных домах (чтобы получить право практиковать, как врачу, по своему французскому диплому ей нужно было заплатить за здешний документ, а у нее денег на это не было). Жили они оба более, чем скромно, и, тем не менее, ни одного упрека ни в чем сколько-нибудь некрасивом, никто не мог им сделать. Наоборот, они всегда проявляли такую чрезмерную деликатность, что подчас она вызывала только улыбки.
