В первый вечер в Рио познакомились мы с четой Брагиных. Он был полковником Генерального штаба, во время войны работавшим в Ставке; после революции он странствовал по Центральной и Южной Америке и читал везде лекции антикоммунистического содержания; в Бразилии он осел окончательно, занимался литературным трудом и опубликовал книгу об Атлантиде, в существование которой он верил. Разговор с ним был очень интересен, и я узнал от него кое-что новое. Вскоре после этой встречи он, впрочем, умер. 10-го декабря с утра Бремме отвезли нас в Петрополис, городок в 60 километрах от Рио, на окраине плоскогорья, где они нанимали очень хорошенькую виллу. Петрополис получил значение в имперский период, как резиденция двора в жаркие месяцы, когда в Рио жизнь становилась крайне тяжелой. И при нас следы этого времени сохранились, но, в общем, городок мало отличался от захолустных городов штата Сан-Пауло. Пробыли мы у Бремме три дня; они были очень гостеприимными хозяевами и показали нам все интересные места в удивительно живописных окрестностях Петрополиса; на своем же автомобиле они отвезли нас на 4-й день обратно в Рио; после спуска по очень красивой современной дороге, внизу мы очутились прямо в пекле и только вздохнули, когда, сев в полдень в «литторину», мы вновь оказались через полчаса на горах, окружающих Риосскую низину.
Мы были в Рио и Петрополисе, когда пришло известие о нападении японцев на Pearl Harbour и о разгроме английского флота на Дальнем Востоке. С одной стороны вступление Соединенных Штатов в войну обеспечивало снабжение врагов Германии американской промышленностью, но тяжелые потери, понесенные в эти дни англосаксонскими флотами, заставляли призадуматься над тем, как это снабжение сможет использовать Россия. Кроме того, было неизвестно еще, не ударит ли Япония на русские дальневосточные владения — ведь поражение немцев под Москвой и его размеры были еще неизвестны. Словом, было ясно, что России еще долго придется на суше бороться одной, и настроение у всех русских в Бразилии было еще очень тяжелым.
Вспоминая сейчас эти месяцы, я как-то невольно задумываюсь над мыслью о том, чем объяснить эту веру в английское обещание открыть второй фронт в течение сперва первой половины 1942 г., а потом во второй? Верило ли искренно в него само советское верховное командование или только напоминало о нем, чтобы с одной стороны подстегнуть союзников, а с другой, чтобы показать самим русским, что на серьезную помощь с Запада в ближайшие месяцы им рассчитывать не приходится, и чтобы, следовательно, они еще больше усилили напряжение борьбы? Этот вопрос возникает у меня в связи с чтением записок Черчилля, в которых столь ярко выступает военная слабость Англии в течение 1941 г. и легкомыслие Лондона в возложении на войска в Африке задач, выполнение коих с самого начала должно было казаться недостижимыми. Даже оборона Северной Африки от Роммеля была тогда непосильной этим войскам, а на часть их возлагалась еще тогда помощь грекам и затем сохранение Крита. Все это было, повторяю, невыполнимо и, вероятно, объяснялось главным образом Черчиллевским характером азартного игрока, который влек его рисковать, даже при самой неблагоприятной обстановке, уже через несколько дней обнаружившей всю легкомысленность этих решений. В правящих кругах Москвы настоящее положение должно было быть известно уже тогда, и едва ли так искренно верили в исполнение Черчиллевских обещаний, тем более, что знали, что симпатии к России у него никогда не было.
