– Минуту, да, была девочка, приводили родители, причем приводили два дня подряд. Было подозрение на аппендицит, им предлагали лечь, я предлагал прооперировать, но они категорически отказались. Дважды писали расписку и уходили. Там все оформлено, расписка, отказ, даже подписи трех врачей, свидетелей, что, несмотря на все предупреждения и прочее, они категорически отказываются…
По телефону слышно, как заведующий заливается опереточным хохотом.
– Ха-ха-ха. Нет в истории никакой расписки, нету! Ха-ха! И ни одного анализа вы не взяли. Вы преступник! Да за такое вас уволить мало!
Интересный сюжет. Сходили в лабораторию, во всех журналах отмечено, были анализы. Берем историю, явные следы вырванных листов, чистые подклеены заново. Хирург в панике:
– Вот сука, вырвал, теперь же, блядь, ничего не докажешь, что была расписка.
Успокаиваю:
– Не паникуй, пошли видеозапись посмотрим, наверняка видно, как тетка сидела за столом, писала расписку. Перепишем. Мы еще этого гондона привлечем за подлог.
– Да ну их, говорит, что и главный требует увольнения, еще до начала разборок. А разборки будут, якобы уже написана жалоба. Сейчас напишу заявление и на х… Пусть завтра сам дежурит. У меня отпусков скопилось больше полугода, припомню немецкий и к чертям, давно в Германию зовут работать, уеду. Там хирурги нужны.
– Ладно, успокойся, завтра решим твою проблему, есть мысль.
Поздно вечером на телефон хирурга приходит эсэмэска с напоминанием: «Заявление мне на стол!!!»
– Опять-таки, – говорю, – не переживай. Такие эсэмэски получали почти все ваши. Это у него такая черная метка. Кстати, тоже по Стивенсону. Никто же не уволился.
Утро субботы, очередной звонок с отчетом. Напутствую:
– Будет пи…ть, расскажи-ка, как он вчера на плановой операции накосячил, я свидетель. Мужика надо срочно на стол брать, пусть сам приезжает и оперирует.
Возвратившись после звонка, хирург задает странный вопрос:
– А что такое сумеречное сознание?
– Ну форма такая помрачения сознания. Обычно у эпилептиков. А что?
– А амнезия при нем бывает?
– Не только бывает, а обязательно, человек потом вообще ничего не помнит. Ну ты объясни, в чем дело?
– Понимаешь, звоню, отчитываюсь. Жду, что скажет. А он мне: «Ну молодец, вы, наверное, устали? Столько тяжелых больных прооперировать за дежурство, я просто в восторге. Отдыхайте, а вы что, остаетесь еще на одни сутки? (Хирург по домашним обстоятельствам много лет дежурит два дня подряд, в пятницу и субботу, о чем в больнице знают все.) Ну держитесь, – говорит, – я всегда спокоен, когда вы дежурите. Из всех вы единственный, на кого я могу положиться, в ком уверен на все сто». Странно как-то все это, о вчерашнем ни слова. Что это такое, вещества?
– Да черт его знает. Попивать-то он попивает, но тогда логичнее предположить агрессию с утра, с перепоя, а вечером хорошее настроение. А у него наоборот, и это почти каждый день, это не первый случай. Если только он пьет «Агдам», от которого сначала похмелье, а все остальное потом. Но не похоже, он вроде коньяк пьет.
– Может, патологическое опьянение?
– Да не очень похоже, при патологическом опьянении обычно слов не говорят, обычно что-то делают нехорошее. И почему оно у него ежедневно ровно в девять?
Загадка.
Как в реальной жизни определяются показания к экстренной операции? Расскажем об извилистом пути диагностической мысли.
Вечер, звоню дежурному хирургу:
– Слушай, тут ваша тетка решила врезать, да, да, та самая, что ты к нам час назад перевел, якобы с кишечной непроходимостью. Про которую ты говорил, что она тебе не понравилась…
– А с чего вдруг? Не от непроходимости же?
– Нет, непроходимости у нее точно нет, это гарантия, полный памперс дерьма вывалила. А сейчас давление сорок, мокрая. Пять минут, и мы ее на ИВЛ переведем, и все, контакта с ней уже не будет. Спустись, посмотри напоследок, пока она не в коме.
Приходит хирург с недовольным видом.
– Черт, теперь она у вас на аппарате до утра доживет.
– А с хера она гемоглобин теряет? Уже семьдесят. Дерьмо-то у нее нормальное, без крови. Можешь сам убедиться, его много.
– И чего ты предлагаешь? На стол ее взять? Ты чего, совсем? Ну если хочешь на столе оставить, давай возьмем.
– Не хочу. Совсем не хочу. Только знать бы, от чего она помрет.
– Наверняка тромбоз мезентериальных сосудов. Ну и чего мы ее брать будем? Что так, что так. Ты ее на стол перетащишь?
Признаюсь, что нет, не перетащу, девушка весит на вид под сто пятьдесят.
– Может, хоть лапароцентез сделаешь? Будет там выпот или говно, один черт, придется брать.
– Какой лапароцентез? У тебя есть троакар в полметра? У меня нет. Слушай, может быть, вы ее быстро захороните, а я напишу: тяжесть состояния, время, хуе мое, не позволили… В общем, времени не хватило. Мы же ее стопудово на столе оставим.
– Оставим… А чего, в первый раз? Сегодня как раз день сурка уже наступил, а у нас с тобой традиция, второго февраля кого-нибудь на столе оставлять. Забыл? В случае чего напишу, что сняли живую, привезли в реанимацию, умерла тут. Ну не смогли…
– Не, лезть в такой живот, не зная, что там!
