Я привёз Насонкину свою заметку по проблемам охраны общественного порядка. Мы разговорились, нашлось много сходных интересов. Одним словом, я стал частенько заглядывать к нему в редакцию, а потом мы даже стали вместе ходить в лес в поисках грибов и ягод. Наша дружба продолжалась и во время моего депутатства, что немало помогло мне в работе на этом поприще.
В расцвете своих сил В. П. Насонкин умер от инфаркта. Как ни странно, несмотря на его популярность, как мне кажется, газета ничего не сделала для сохранения памяти о нём в отличие от многих других журналистов. А память о себе своим трудом в газете он честно заслужил.
Должен сказать, что к началу 80-х годов появились первые звоночки ухудшения моего здоровья. До этого времени я практически не знал, что такое болеть и что такое не быть на работе из-за болезни.
Где-то на втором или третьем году моего начальствования в отделе ООП я вдруг заметил, что стал заметно терять остроту слуха, и, конечно, пошел к врачу, который диагностировал неврит слуховых нервов и рекомендовал стационарный курс лечения, чтобы остановить дальнейшее развитие болезни. Памятуя, что слух после зрения находится на втором месте в обеспечении контакта человека с внешним миром, я немедленно согласился.
Но вместо двухнедельного курса лечения меня выписали через два дня, без зазрения совести заявив, что этого потребовал М. М. Коверзнев — заместитель начальника УВД, куратор службы ООП.
Через пару месяцев я по этой же причине лёг в областную больницу на месячный курс лечения, но дней через десять в палату буквально ворвалась завотделением, бросилась ко мне, заглянула в левое ухо и заявила, что у меня не неврит, а повреждение барабанной перепонки и что назначенное лечение бесполезно. В этот же день меня выписали из больницы, но лечащий врач по секрету сказала, что по поводу меня звонили из УВД. Ну, а дальше… понимайте сами.
Так и закончилось моё лечение сниженного слуха, а в результате — частичная глухота левого уха и проблемы с правым. При этом надо всё же отметить, что тот же Коверзнев довольно часто отсутствовал на работе по причине болезней, на его письменном столе в служебном кабинете стояла целая куча банок-склянок со всякими лекарствами, притирками и примочками, а людей в белых халатах нередко можно было застать в его кабинете, причём не в связи с обострением какой-то болячки, а просто так, для профилактики.
20 ноября 1982 года меня положили в 1-ю городскую больницу с диагнозом «облитерирующий эндартериит» (заболевание сосудов ног). На третий день перевели в двухместную палату, так сказать, для «привилегированных» пациентов, потому что завотделением Е. Л. Протасов был мужем однокурсницы Елены. На второй койке в палате лежал мужик, который начал разговор со мной покровительственно-снисходительным тоном типа «кто ты тут такой, что со мной в одной палате?». А просматривая очередную газету, стал сообщать мне о своих знакомствах с упоминаемыми в ней лицами из числа партийно-советской номенклатуры. Пришлось его поправлять, уточнять его «знания». Мужик как-то сразу сник, замолчал и стал ждать, когда я соизволю начать с ним разговор.
Лечился я недели две, и, хотя долечиться опять не дал Коверзнев, мне значительно полегчало, боли в ногах почти исчезли. Я вышел на службу. Впоследствии, кстати, диагноз «облитерирующий эндартериит» у меня сняли, наличие болей объяснили низким артериальным давлением и переохлаждением в связи с длительным пребыванием на улице во время службы. Не знаю, так ли это.
13 января 1986 года я вновь загремел в больницу, так как стал стремительно терять слух, а медики УВД ничего не предпринимали, даже в ведомственную больницу отказывались класть, так как им запретили помещать в больницу руководящий состав без разрешения руководства УВД. Трудно поверить, но они не стеснялись своё бездействие объяснять именно этим. В результате я вынужден был лечь в больницу № 6 (на Сульфате) при помощи знакомого врача областной больницы Фроловой. Здесь меня положили в четырёхместную палату. Компания в ней подобралась ещё та. Двое судимых: один из них дважды и постоянно пил чифир, другой — трижды, выглядел солидно, с брюшком, но костерил все порядки, какие только существовали в стране. Они не знали, что я — человек из милиции. На другой день утром один сказал, что ему очень знакома фамилия Скляров, и спросил, нет ли у меня родственников в милиции. Я ответил, что нет, и добавил, что сам являюсь милиционером, так как скрывать это было бы просто глупо.
В палате сразу же изменилась обстановка, стали меньше болтать глупостей, а я потерял возможность слышать, что «глаголет народ». Более того, поскольку вчера я двум-трём медсестрам указал на холод в палате, то уже сегодня в нашей палате были поставлены электрорефлекторы — и сразу стало теплее.