Сверхизобилие в Москве людей в форме порождало у москвичей неуважение к этой форме, а заодно и к человеку в ней, тем более к людям в форме внутренней службы, которую я носил в то время. И, хотя эта форма мало чем отличалась от общевойсковой, многие москвичи разницу видели и нередко выражали своё негативное отношение, обзывая её носителя «конвойщиком». Поэтому мы, слушатели академии, форму старались надевать только для пребывания в академии, потому что, помимо вышеуказанного негатива, при любом конфликте на улице, а особенно в общественном транспорте, люди, не видя поблизости милиционера, сразу же обращались к человеку в военной форме, считая его просто обязанным разбираться в их ссорах и склоках. Самыми ужасными в этом отношении были московские электрички, каждый день перевозящие многие тысячи загородного люмпен-пролетариата (как селёдку в бочке) — утром в Москву, вечером из Москвы. Теснота, ссоры, ругань; пьянь, хулиганы, бродяги, попрошайки, карманники и приличные служивые люди — вперемешку. Это делало любую поездку мучением. Пытаться пресекать, например, хулиганство, одному против всего вагона просто глупо; надо быть идиотом, чтобы собой заменять отряд вооружённых омоновцев (нет приёма против лома). Делать вид, что ничего не происходит, — совесть не позволяет. Это вынуждало стараться быть незаметным, стоять в каком-нибудь углу вагона, чтобы не быть втянутым в очередную разборку, потасовку или настоящую драку. Спрятаться не всегда удавалось.
Был случай где-то на первом году учёбы, когда из чисто человеческих побуждений я попытался утихомирить пьяного мужика, который в вагоне электрички на виду у всех, громко матерясь, бил женщину. Я попробовал оттащить его от этой «леди», но, несмотря на мою форму, он врезал мне кулаком под глаз. А только стоило мне скрутить его, как избитая тётка стала орать на весь вагон, что к её мужу беспричинно пристал какой-то «солдафон», что надо вызвать милицию, и т. д. и т. п. И ни один человек не только не попытался помочь мне, но никто не сказал ни слова, молча и равнодушно взирая на эту сцену. Пришлось от хулигана отступить. За все три года поездок на электричках я ни разу не видел в них ни одного милиционера. Создавалось впечатление, что московская милиция просто боялась этих транспортных средств.
Вечер того дня мы с Еленой потратили на придумывание, как мне с огромным фингалом под глазом появиться утром в академии. И ничего, естественно, не придумали, кроме грима. Для этого использовали тональный крем, пудру и цветные тени для век. Но пришлось гримировать оба глаза, чтобы не было особой разницы. Грим вроде удался. Правда, сокурсник Виктор Шушаков, общепризнанный балагур нашей учебной группы, долго ходил вокруг меня, рассматривая моё лицо, но промолчал. Так я и не знаю, что он тогда подумал и к какому выводу пришёл.
Так или иначе, этот случай отбил у меня охоту вмешиваться (с желанием помочь обиженной стороне) в конфликты людей, особенно между мужчиной и женщиной, разумеется, когда находился вне службы. А милицейский опыт неоднократно подтверждал это. Позже, занимаясь по работе обучением молодых милиционеров, не стеснялся рассказывать им об этом своём опыте, предостерегал от неприятностей, которые могут случиться при внеслужебных вмешательствах в конфликты, и советовал, как поступать, чтобы не оказаться крайним, то есть виноватым, когда обстановка требует непременного вмешательства: вызвать милицию, заручиться поддержкой третьих лиц, потом уже — по обстановке. Хотя, как правило, стандартных ситуаций не бывает, и этот алгоритм действий не всегда срабатывает.
Учиться в академии было легко. Преподаватели с нами — практическими работниками, у которых многому могли научиться даже преподаватели, — общались мягко, оценки ставили явно завышенные. Но главное — мной двигало желание учиться, потому что за плечами у меня было только гражданское юридическое образование и мне очень не хватало чисто милицейских теоретических знаний. В отличие от учёбы в школе и вузе я не страдал ленью, отсутствовал и дефицит времени, потому что не надо было вечерами зарабатывать на кусок хлеба, как в институте. Поэтому я с удовольствием поглощал спецлитературу, готовился к занятиям и без единой четвёрки окончил академию с досрочным присвоением мне звания майора.
