И вот в одном из магазинов продавец случайно увидел у меня эти значки (они всегда были у меня в сумке) и стал просить продать их ему. После недолгих колебаний я отдал ему всё, что было. Полученная взамен сумма оказалась вдвое больше той, которую нам разрешили взять с собой в Югославию. Конечно, всю валюту я потратил на сувениры и подарки. Купил Елене кримпленовое белое платье, которое она потом с удовольствием носила, и два отреза такой же ткани, но других цветов. Кроме того, купил недорогую икону, несколько книг и подарки детям.
Ну а в Румынии забот с выбором подарков не было, потому что и покупать-то было нечего. В магазинах всюду продавались банки с толстолобиком в томате китайского производства, но с русским текстом на этикетках и книги с портретами Мао Цзэдуна на обложках. На прилавках всё же были мясные продукты, в том числе колбаса и копчёности, а также кожаные изделия. Присутствовали ещё кое-какие товары вроде китайских зонтиков.
Наличие китайских продуктов и ширпотреба объяснялось просто: Румыния в то время горячо дружила с Китаем, а с СССР была в очень прохладных (если не сказать хуже) отношениях. Наличие мяса и товаров из кожи объяснялось преобладанием аграрного производства в стране.
Многим из нашей группы, в том числе и мне, неистраченную румынскую валюту пришлось возвращать в банк, так как на хорошие кожаные вещи её не хватало, а покупать колбасу даже в голову не приходило. Но некоторые всё же постарались превратить валюту в товар. Так, один парень из нашей группы купил большой кожаный чемодан, набил его колбасой и благополучно пересёк границу, благо нас нигде никто практически не досматривал.
Наша группа состояла в основном из рабочих-передовиков, награждённых турпутёвками. Молодёжи было мало, но с первых же дней возникли микрогруппки, то есть пары, а я оказался в составе троицы с прорабом-строителем Виктором Сысоевым и инженером Иваном Федосеевым. Так мы тройкой и путешествовали, игнорируя женскую половину группы, за что на полном серьёзе получили выговор от руководительницы. Видимо, мы вызывали подозрение, и она получила указание от тайного надзора разобщить нашу троицу, чтобы «чего-нибудь не вышло». Но мы оказались стойкими солдатиками, отбили все женские атаки и продолжали шляться по заграничным достопримечательностям тройкой до конца тура.
Конечно, впервые оказавшись за железным занавесом, мы на всё смотрели открыв рот, всё казалось диковинным. Интересно было наблюдать, как водитель автобуса и гид категорически отказывались обсуждать с нами югославское житьё-бытьё и при этом оглядывались по сторонам. А когда я попытался сфотографировать резиденцию президента Тито — он же генсек тамошней компартии, — то ко мне подскочили неизвестно откуда взявшиеся человек пять, замахали на меня руками и запретили фотографировать. Но зато в Титовграде, случайно оказавшись там в день рождения Тито, мы стали свидетелями того, как широко, вплоть до сброса из самолётов открыток с текстами, славящими Тито, отмечали это событие.
А в Румынии из автобуса мы увидели — как будто в каком-то историческом фильме — табор цыган и самих цыган, расположившихся кольцом, в центре которого цыган с бородой кнутом стегал молодую цыганку не по-киношному, а она извивалась под ударами и визжала. Однако мне до сих пор кажется, что всё-таки это было представление, то есть понарошку, потому что уж слишком демонстративно всё происходило.
Так или иначе, но от увиденного в Югославии и Румынии у меня не появилось желания остаться и жить в такой загранице: носить кримплен, кушать толстолобика и постоянно озираться по сторонам. Боже меня упаси! А о жизни в капстранах я тогда не имел объективного представления. Слишком мощной была советская пропаганда о «загнивающем капитализме».
Вернувшись из отпуска, я сдал дела и отбыл в Москву на вступительные экзамены в академию. Экзамены проходили в летнем лагере академии, который располагался в районе железнодорожной станции Трудовая по Савёловской линии.
В Москву я приехал вечером. Пока добрался до Трудовой, стемнело. Я был вынужден с чемоданом в руках и вместе с таким же, как и я, кандидатом, С. Красновым, по тропинке, указанной каким-то прохожим, искать лагерь. В полной темноте мы, естественно, заблудились, натыкались на какие-то воинские части, по подсказкам военных шли дальше и где-то к утренней заре всё-таки нашли то, что искали. Лагерь оказался недалеко от станции, во всяком случае, ближе, чем те части, на которые мы набредали ночью.
В экзаменах сложного ничего не было, так как всё свелось к проверке элементарной грамотности и наличия чувства современности у кандидатов. Ведь были и такие, которые не только не знали, например, тогдашних публичных деятелей, но даже не имели понятия о международной обстановке.
